– Нервничаете?

– Да как сказать... наверное, да, - признался я.

В эту минуту частым горохом ударило по крыше. Пошел густой августовский дождь.

Хряпов поднял голову, слушая могучий концерт природы. Я опустился в кресло и бесцельно смотрел то на мистические блики, гуляющие по потолку, то на скрючившуюся у окна фигуру Фундуклиди. Устав щуриться от молний, детектив повернулся к стене и прижался к ней затылком.

– Деспота тинин панагате - владыка мой, лучший из владык... прошептал он.

– Что с вами, Михаил Ксантиевич?- спросил Хряпов.
– С вами нехорошо?

– Где же они?
– горько простонал грек.

– Придут, Михаил Ксантиевич... скоро...
– хрипло сказал Хряпов.

– Ну где же?
– почти крикнул Фундуклиди и, маясь, замотал головой. Что ж не идут! ... М-м-м!
– замычал он, дрожащими пальцами достал серебряную луковицу часов, долго открывал крышку, поддел, наконец, ее ногтем и попытался угадать время в тощем свете далекого фонаря.

– Не видно!.. Сколько времени? Господа, сколько? Скажите!

– Дождитесь молнии, - посоветовал я.

– Сколько... скажите... господа...
– бубнил Фундуклиди.

Дождь уныло вторил ему и ручьями слез струился по стеклам.

Я встал из кресла, достал свои часы и подошел к Хряпову.

– Савватий Елисеевич, посветите сигаркой.

Хряпов раздул пламя в окурке.

– Одиннадцать без четверти, - объявил я.

– Одиннадцать,- эхом повторил грек.

– Стойте!
– изменившимся голосом сказал Хряпов.

Он схватил меня за руку.

– Кто-то хохочет... Слышите?

Мороз продрал меня по коже. У Фундуклиди глаза стали круглые и мертвые.

– Кто? Где?

Мы прислушались. Шипел в листве дождь, глухо бубнил далекий гром. В водосточных трубах, закручиваясь, гремели потоки.

– Да где же, Савватий Елисеевич?

– Тсс! Вот же, вот...

Я пожал плечами.

– Хоть убейте, не слышу.

Хряпов слушал, наклонив голову.

– Верно, - стесняясь сказал он.
– Мне, господа, показалось. Это, оказывается, гром.

Сказав это, он улыбнулся как-то по детски. В тот же миг сверкнула молния, и в ее адском свете улыбка показалась такой зловещей, что по мне прокатилась еще одна волна холода.

Фундуклиди вообще застыл, превратился в сибирского идола.

– Михаил Ксантиевич...
– позвал было я, но только махнул рукой и побрел назад к креслу. Всё показалось вдруг никчемным и ненужным. Я сел, запрокинув голову. Я не мог больше прислушиваться, следить, помнить, в каком кармане лежит револьвер. Внутри, под моей кожей, словно струны, тянулись нервы и жилы. Они бежали сквозь ребра, сгибали суставы, пронзали печень, селезенку...

Я отвернул манжету и стал рассматривать тыльную сторону руки. Скоро я уже различал дрожащие нити, стремящиеся к пальцам. Они звенели от напряжения - я слышал тонкий - тоньше комариного - звон. Еще минута - и они порвутся! Разве я могу это допустить?

Я не допустил. Я распустил колки - и струны ослабли и повисли. Стало приятно и захотелось закрыть глаза.

Дождь начал стихать. Неудивительно, ведь все мы так устали: и я, и он, и толстый Фундуклиди, и Хряпов. Дождь тоже ждал вместе с нами привидений, но не дождался их. Он подогнул колени и лег в траву, а из травы вылетела спугнутая тишина. Тишина расправила крылья и всё закрыла ими: и город, и сад, и дом. Она тихо дунула и погасила фонари во всем мире.

Кто-то серый, большой, неясный - но не Фундуклиди, не Хряпов подошел сзади и запустил мягкие ласкающие пальцы мне в волосы... Потом он спросил голосом Савватия Елисеевича:

– Петр Владимирович, вы спите?

Я улыбнулся и отрицательно покачал головой. Тогда он запустил пальцы мне под кожу, но это было не больно, а приятно, и принялся своей большой бархатной ладонью черпать из моей головы.

– Не спите, Петр Владимирович, не спите!...
– закричал Фундуклиди откуда-то издалека, с другого конца города... нет, из Америки... или с Луны? Да, с Луны.

Что это с ним?

– Я не сплю, - сказал я ему.

А тот, серый, все черпал, он уже всё вычерпал из головы и теперь вычерпывал что-то из груди. Я почувствовал, что сделался легким и могу улететь, если подует ветер.

– Сколько времени?
– спрашивал Фундуклиди.

Ах, зачем ему это надо, подумал я, ведь без времени так хорошо!

– Но ведь полночь!..
– кричал глупый грек. Его слова дробились, рассыпались и прыгали в воздухе, как мячи.

– Где же они?
– кричали слова.
– Где они?