Фундуклиди пересчитал бумажки и заправил их обратно. Снова забравшись на стул, он водворил их на место. Впрочем, где-то он был прав. Ничего зазорного нет в том, чтобы к презренной субстанции относиться с почтением. Можно, конечно, сказать: тьфу на вас! Но кому от того бывало легче?

Надо будет свои тоже проведать. И пересчитать. Мало ли... денежки любят, кагда их тово... Но на шкаф - это уж чересчур, чересчур!

Грек слез со стула, снова загнал ноги в тапочки, подхватил стул и мягкими шажками понес его на место. Он исчез из поля зрения, но я уже не стремился непременно за ним проследить. Я понял, что ничего особенного больше не увижу - и сразу появилась истома, захотелось зевнуть и , как говорили в редакции, "покемарить". Нельзя сказать, что картинка, которую я наблюдал, была неинтересной, но я ждал действия драматического, а попал на второй акт водевиля...

Грек внезапно выскочил сбоку возле самой двери и пошел прямо на меня. Взятый врасплох, я замешкался, и чертов Фундуклиди чуть не вставил ключ мне в глаз. Я отшатнулся, а в коридоре эхом крякнул защелкиваемый еще на один оборот замок.

14.

Хотя время и сочилось сквозь стены хряповского дома весьма медленно, всё же в конце концов обнаруживалось, что минуты исправно складываются в часы, часы составляют дни, а там, глядишь - вчерашний день уже стал позавчерашним.

Минуло без малого две недели с того дня, как наше святое - троичное число мужчин избрало английские замки и крепкие отечественные засовы участью. Каждый уже совершил для себя достаточно глубокое знакомство с характерами соседей, и та тяга к новому, нам подобному существу, которую мы спервоначалу испытывали, повинуясь первобытному эху инстинкта, уже абсолютно иссякла. Со всё большим удовольствием каждый из нас проводил свое время в одиночестве. Встречаясь же, мы были натужно веселы, разговаривали обо всем небрежно и свысока. Я с недовольствием замечал за собой эту растущую привычку, но был не в силах превозмочь ее. Мне оставалось лишь позволять себе утешаться тем, что такова мудрая суть природы, ограждающей таким образом мой разум от власти тревоги и нервозности. Для пущей беззаботности и веселости Хряпов велел Степану купить граммофон и все фонограммы, какие найдутся в городе. Безобразный инструмент - экзотический цветок машинного двадцатого столетия - установили в салоне и закрывали зев от пыли салфеткой. Сперва редко находились охотники накручивать ручкой тугую пружину, но после к граммофонной забаве пристрастились, и труба иногда целыми днями, похрустывая, пела неглубоким медным голосом то солидное:

"Не счеееесть жемчууужин

В море полудёоооонном..."

то водевильное, легкое и прыгучее, как воробей:

"Ручаться можно ли за что?

Наш ум - ужасный своенравец!

Давно ль мной было принято

Намеренье - не знать красавиц?..

Нельзя ручаться ни за что!

Нельзя ручаться

ни

за

чтоооо!..."

Иногда кто-нибудь из нас, не сдержавшись, подходил к окну, случайно пускал за отворот шторы долгий взгляд и произносил что-нибудь о погоде. Неосторожного тут же ждала насмешка остальных: "Что это вы, батенька, никак погодой интересуетесь? Гляньте на барометр в библиотеке - он вернее. Нельзя же так не доверять науке!" или: "Да что вы, право, моншер - не собираетесь ли увидеть разбойников в саду? Подите, гляньте: какая нынче цифра на численнике, о н и ведь явятся еще нескоро".

Но всё равно каждый раз собирал нас вместе вечер, когда одному победить темноту и непрошеные мысли было невмоготу. Мы усаживались за круглый стол в гостиной; я тасовал колоду; Хряпов открывал коробку с горькими сигарами; Фундуклиди сопел и выкладывал на сукно стопку мелких монет, готовясь проиграть и заранее обижаясь. Играли в игры простые, общеизвестные: петуха, двадцать одно, железку...

– Бубны-козыри, - провозгласил я, открывая себе карту, Михаил Ксантиевич, прошу, ваш заход.

Плотные шторы застегнули комнату; из-под бахромчатого абажура пылала яркая аргандова лампа, освещая стол и игроков; пятачок света тлел на чудовищном профиле граммофона.

– С маленькой да плохонькой, - нерешительно выложил карту Фундуклиди.

– Перебиваю, - пробурчал Хряпов.

– Беру, - сказал я, подгреб убитую взятку и бросил козырного туза.

– Ай да боровичок!
– пробормотал Хряпов.

– Лечу в тартарары, - завистливо произнес Фундуклиди.

Реплики за колодой были каждый раз одинаковые, но произносились почему-то всё равно с неизменным удовольствием.

– Кстати, - вдруг вырвалось у меня.
– А мне ведь давеча снился главный злодей... Вот-с! Сам Булкин.

Хряпов и грек покосились с любопытством, однако продолжали бормотать привычную карточную каббалистику:

– Пара красных...

– Взял...

– Спишите петуха и три, итого - восемь...

– Михаил Ксантиевич, вы уж на колу повисли? Подвздернем-с!

– Да никак нет-с, еще не повис...

Наконец Хряпов вымолвил:

– И как это он... то бишь, Булкин, вам видится, Петр Владимирович?... Если, конечно, не секрет?

– Отчего же, - сказал было я, но заколебался.
– Однако, господа, может, это ни к чему? Не стоит, так сказать, поминать лукавого к ночи?

– Нет-нет, - с напором повторил Хряпов.
– Расскажите, Петр Владимирович. Всенепременно.

В его голосе было какое-то болезненное любопытство, неведомая сила которого заставила меня покориться.

– Что ж... Слушайте, коли не боитесь...

Я рассказал всё в подробностях: о Булкине, о сыне, об ужасном ножике. Эффект был полный! Я понял это по тому, что Хряпов слушал молча, не перебивая обыкновенным своим прибаутством ("Вуаля!", "Свежо предание, гм-гм..." и тому подобное), а грек сидел совсем неподвижно и глядел напуганной совой.

– Что с вами, господа?
– спросил я в конце рассказа, удивленный постными лицами собеседников.

Хряпов хмыкнул и заворочался на стуле.

– Видите ли, Петр Владимирович, дело в том, что я в последнее время вижу во сне нечто похожее...

– То есть?

– То есть, пресловутого Булкина с его чадом.

– И я... вижу...
– промямлил грек.

В первую минуту я удивился, но потом подумал, что это естественно. Вам разве не снилось после театра, что вы - Ромео или Фауст? А уж нам-то, живым участникам всей этой истории!..