О! Это были первые настоящие, настоящие, настоящие и еще раз настоящие (three times and endless repeat) джинсы Лаврухи. Синьки, штанцы, она сама их ушила, без прикрас, гармошкой, превратила узкий мужской сорок восьмой в свободный женский сорок четвертый, и нет слов, чернил и пасты, и даже финским фломастером "финлинер" невозможно описать, как благородно они протирались, какая небесная синева проступала, сколько оттенков в ней находил глаз, как на ощупь они были упоительно бархатисты, зимой грели, летом освежали. Боже, Боже, как в них сами шли ноги, душа летала, а чужие завистливые взгляды метались от кармана к карману в тщетной надежде узреть тайну происхождения выдающую нашлепку ("мульку", "кожанку").

Вот.

И после этого представьте и вообразите... Нет, сие невозможно... Увы, вполне... И воробья, даже для приличия, никто ловить не пытается, куда там, гадкие слова были повторены не без видимого наслаждения, а рука даже небрежно опущена на девичье колено, ткань размята пальцами и во всеуслышание объявлена подходящей.

– Для чего?

– Как для чего, Лапша? Неужели тебе не совестно за чужой счет ехать? Сто, даже сто пятьдесят, конечно, деньги небольшие, но они вернут тебе чувство собственного достоинства и...

Тут Смур на секунду задумался, подбирая наилучшее, социальной значимостью наполненное дополнение, и заговорила Лавруха, о изяществе стиля совсем не заботясь.

– А ты,- выкрикнула медсестра,- ты, умник, красавчик, не хочешь чувства собственного достоинства, твоего личного?

И тут же, не переводя дыхания, но уже в сторону Винта:

– Он мне билеты не показывает и не отдает.

– Да отдаст, не бойся,- с искренней убежденностью заверил Лавруху Кулинич, имевшим, как ни странно, свои причины полагать происходящее делом правильным и даже полезным.

– Ничего я ей не отдам,- с тем же гадким выражением на лице упорствует С-м-о.- Нету у меня ничего,- сказал и в доказательство бесстыдно продемонстрировал дырявое нутро своих карманов.

И тут счастливая и такая простая догадка озарила чело Лапши.

– Коля, Коля, они у тебя?
– Медсестра вскочила, встала перед Эбби Роудом на корточки и глянула в его затуманенные зрачки.

– Тсс-с,- шевельнул Николай губами,- тс-с,- поднес палец. Загадочно и ласково улыбаясь (о, смолистой субстанцией преображенный в локатор, счетчик Гейгера, чувствительный усик, бесконечно удаленные колебания воспринимающий волосок), взял Лапшу за плечо, приподнял, ухом приставил к стенке и. беззвучно смеясь, спросил: - Слышишь?

– Обед. Первое, второе, третье. Обед, девяносто шесть копеечек,донеслось из коридора, бухнуло и повторилось с бодрой монотонностью, но восторг с лица Бочкаря не сошел, он слышал совсем другую музыку, и она была прекрасной.

– Лапша, а тебе в самом деле нужны билеты?
– спросил неожиданно, удачно имитируя шутливое добродушие, Смур.

– Да, нужны.

– Но они же на футбол. Лапша. Ты же не любишь футбол, Ленка.

– Врешь!

– Врет,- охотно подтвердил Винт.

– Ну, не веришь, возьми у этого самого, как его, у Грачика и посмотри.

– А что. ты ему отдал?

Смур не счел себя обязанным отвечать, лишь самодовольно оскалился, и Винт улыбнулся, но он - невероятной изобретательностью Димона пораженный.

Затем Винтяра встал и, высунув башку в коридор, поинтересовался у неумолкающего разносчика:

– Леха, а что на второе?

– Котлета.

– Давай четыре сюда. И первое тоже.

Однако Эбби Роуд (персональный магнит и вселенский пьезоэлемент), как тут же выяснилось, принимать еду был неспособен. Смур, презрительно пожав плечами, отверг свекольный отвар и макароны, удовлетворился хлебом и компотом, ну а Лапша, несмотря на расстроенные свои нервы, оказала Кулиничу в деле уничтожения съестного достойную конкуренцию.

Впрочем, на этом низкая, затеянная Смуром игра, увы, не завершилась. К теме равноправия и уверенности в себе, кои, как ничто, гарантирует одинаковый со всеми пай в общей копилке, он (кстати, сам на все за неимением еще ни одной копейки не выложивший) возвращался не раз, попросту говоря, естественным образом, по мере кристаллизации в его обреченной голове новых издевательских аргументов.

Правда, упирал ("педалировал", смущая Ожегова и, возможно, Ушакова) он не столько на человеческое достоинство, сколько на совершенное отсутствие какой-либо эстетической или моральной ценности в бесконечно дорогом Лапше предмете туалета, каковое выводил несчастный интриган из "ненастоящей" природы синек.

– Они ж болгарские,- пытался утверждать мерзавец. А часа через два уже безо всякого стыда клеветал:

– Да это Свирина работа вообще. Ясно как день, двойной шов только с внутренней стороны.

Ленка же не реагировала, лишь скупо и редко огрызалась, позволяя Димону резвиться в свое удовольствие. Но если вчера эту стойкость легко можно было бы объяснить благотворным воздействием на ее организм двух порций борща со створоженной сметаной, то сейчас, после памятной встречи Грачика. ясно,физическому удовлетворению сопутствовала вера в правдивость той лжи, которую, безусловно, только очень уставший человек мог признать за нечаянную оговорку.