As long as I can see the light.

И джинсы, синьки, штанцы, голубые, как небо, им суждено было стать первой потерей, они из рубища, из мантии и доспехов превратились в fashion item. И, Боже, выбелился не шов, а стрелка от ежедйешюго ironing, и синее счастье сплелось с желтым цинизмом, и стало вдруг путаться индиго в полах дубленок и выпрастываться из распахнутых дверей белых жиг.

Но знамения никто не заметил, никто не понял, как не понял никто и многое другое. Креститься не умели и грома даже не ждали. Колесо катилось, roll up, roll up to the magical mistery tour, roll up, и все желания вот-вот должны были стать явью.

Everybody had a good time

Ev'rybody let their hair down,

и потому просьба: "Парни, продайте "Врангель"- казалась оскорбительным кощунством, богохульством, вроде, скажем: "Фронтовики, продайте ордена".

Впрочем, секунду. Выводы не наша стихия.

Итак.

– Волки,- сказал Винт, заваливая в служебную свою кают-компанию,- там какой-то дупель с бабками сейчас мне плел в коридоре насчет синек какую-то муру. Чего, может, сообразим какую-нибудь туфту, чтобы ему, козлу, впарить за сотню-полторы?

– А зачем соображать,- неожиданно просветлев лицом, откликнулся в ту же секунду Смур. Он повернулся к медсестре и, подмигнув сразу и глазом, и носом, и губой, предложил: - А вот пусть Лавруха свои продаст.

КОНДУКТОР, НАЖМИ НА ТОРМОЗА

А сейчас позвольте и автору продемонстрировать некоторую ловкость рук и подвижность левого века. Разрешите перевести часы на сутки вперед. Впрочем, серебряную, в вечные "перегонки" втянутую троицу можно и не трогать, пусть показывает двенадцать с копейками, а несколько секунд, потраченных на плутовскую гримасу, можно вообще не заметить, итак, автор обрывает листок календаря с цифрой "два", гостеприимно приглашая всех (пропуская вперед в лучших литературных традициях) в третье июня. В самое начало первого часа, прямо в тот миг. когда настойчивыми рывками, чередовавшимися с паролем чуваки, откройте". Лысый вынудил Винта приподняться, свеситься с верхней полки и щелкнуть собачкой, вернувшей язычку замка свободу.

– Мыло дайте,- приветствовал земляков Грачик, просунув в открывшийся проем лицо, плечо и руку. Тут же, однако, смущенный собственной беспардонностью, добавил: - Добрый день.

Ну-с, можно ли считать желание вымыть руки и физиономию признаком духовного возрождения? Полагаю, да, и, кстати, народная, невезучим Остяковым сохраненная и приумноженная мудрость не отрицает подобной возможности, без колебаний увязывая телесное благополучие с интеллектуальным.

Но естественный вопрос,- почему именно сейчас возник похвальный позыв к чистоте? Отчего до сих пор сердил Мишка проживающего, как принято считать, в маминой bedroom Мойдодыра? Что он делал все это время? Спал, мои милые. Сутки? Да, почти что. Лысый пробудился минут сорок назад, даже нет, глубокий сон перешел в чуткую, еще сладкую дремоту куда раньше, но резко и окончательно к реальности Грачика три четверти часа тому назад вернуло радио, пластмассовую ручку громкости которого второй день с поразительной, ввиду совершенной бесплодности, настойчивостью вертел туда и сюда непоседливый, тишины и мерной переклички колес не терпящий молодой человек по имени Анатолий Семиручко.

Уволенный в запас воин уже утратил последнюю надежду выманить из эфира восторженный дикторский баритон или уж хотя бы гэкающую скороговорку доклада о ходе выполнения последнего постановления на Полтавщине, как вдруг без всякого предупреждения у выходного светофора станции Чад (не Африка, нет-нет, пока лишь Азия, без нарушения однообразия переходящая в Европу) упрямая мембрана решительно хрюкнула и немедля исторгла в разделенные на отсеки пространства сразу всех семнадцати вагонов героические звуки марша, а вслед зa ними долгожданную сводку с полей.

Однако рассказ о ратном труде комбайнеров и звеньевых оборвался на полуслове, электрическая цепь принесла девичий вульгарный, не иначе как дружеским щипком вынужденный визг, вслед ему мужское негромкое: "Тиxо ты"

И сразу, без паузы (о!) органный писк вступления Кена Хэнсли.

Итак, если все происшедшее в понедельник и вторник представить (без малейших, конечно, к тому оснований. просто по велению сердца) сомнамбулическим диким кошмаром, то чудное воскресное погружение в сон под звуки Highway Star делает в среду совершенно логичным "доброе утро" в исполнении Урии Гип (в доперестроечном, естественном для нас правописании).

Ну что ж, забытье было долгим, полным отвратительных и печальных сновидений, терзавших душу и тело и не позволявших очнуться. Но вот оно, счастье. Мишка выкарбкался, прорвался сквозь мучительный бред, пробудился и вновь оказался и с синицей, и с журавлем, несущимся на всех парах (а имея в виду электровоз, "при максимальной напряженности поля в зазоре") к заветной станции...

Sunrise...

В самом деле, все горькие переживания последних часов его пребывания на сибирской земле исчезли, печальные фигуры превратились в неясные безмолвные тени, отступили во тьму, склонили головы, и незримое их присутствие, даже оно казалось временным, пережить окончательное пробуждение не способным, первое движение в этом скором, купейном, полном солнечного (белым пластиком пойманного и отраженного) света вагоне.

Да, Мишка ехал, позади остались Сибирь и Урал, Омск, Тюмень и Свердловск, впереди угадывались Кама и Волга, Сарапул, Казань, Арзамас, и дальше, и дальше сверкал звездой университет, блистал изумрудом газона стадион, пламенел небосвод и играла огнями река.

Простим ему эту счастливую иллюминацию, technicolor, поскольку в городе, некогда разрозненные княжества объединившем в могучее государство, Мишка был единожды, в возрасте третьеклассника, посетив по дороге с Киевского вокзала на Ярославский потным августовским днем Красную площадь и "Детский мир". Поэтому, конечно, приближавшуюся столицу представлял он в цветной двумерности журнала "Огонек" и программы "Время", и, право, грешно было бы, особенно в минуту прекрасного воскрешения, лишить его этого удовольствия.