Итак, покоясь на боку. Лысый, словно фантастический одушевленный болид, несся под чарующие звуки на запад со скоростью семидесяти километров в час и ощущал тот самый восторг неподвижности и уюта. который, по справедливому заключению Галилея, способно переживать на этом свете лишь только равномерно движущееся к намеченной цели тело.

Он летел над землей и постепенно приходил в себя, и света яркое пятно обрело тень, и выявился объем, возвратились ощущения и с ними желание освободить затекшую руку, ухо начинало улавливать не только басовые ходы, но и металлическую перекличку дверей, движение за стеной и разговор, обрывками долетавший в купе из коридора.

Беседу вели два голоса, один не смолкал, второй вступал лишь изредка, вставляя реплику или короткое замечание, но именно этот второй, объявлявшийся то ли смешком, то ли хмыканьем, управлял тоном и интонацией первого. В проходе у окна явно спорили, но кто и о чем?

Самоуверенную доминанту вел знакомый нам Толя Семиручко, а беспардонно фыркал Алексей Жук. молодой человек лет тридцати с еловыми-ежовыми, во все стороны рыжеватыми иголками ощетинившимися усами.

Имя его Семиручко выяснил всего какой-нибудь час тому назад, узнав заодно пункт посадки - Свердловск и место назначения - Казань. Фамилия собеседника осталась Толе неведома, равно как и судьба орденоносной, все планы Смура и Эбби Роуда порушившей четы, занимавшей две нижние полки в соседнем купе, одна из которых с утра уже была пуста, а на второй стояла объемистая сине-красная сумка Жука с белой надписью "Волейбол".

Главный бухгалтер и муж ее, воевавший некогда в Смерше и ноги лишенный не в годы, когда вскипала ярость благородная, а много позже, гражданской болезнью, правда, со звучным кубофутуристическим названием "облитерирующий эндертерит",- оба остались в городе, коему с самого основания в восемнадцатом веке положено было судьбой славить своим существованием начальство.

Однако, прежде чем сесть без очереди в такси на ночной привокзальной площади, кавалеры орденов и медалей некоторое время занимались наведением порядка на железной дороге. А именно - часа за два до прибытия непреклонная Евдокия Яковлевна сочла необходимым даже на время (оставить своего супруга (кстати, инспектора ГО южносибирской организации ДОСААФ) одного, непримиримая женщина отправилась в бригадирский вагон и, не застав саму бригадиршу, написала и вручила даме, представившейся ответственной за ТБ, гневную филиппику (жалобу, если угодно), обращенную против бесшабашного проводника Сергея Винта, ни разу за полтора суток пути не соизволившею подать супругам (не говоря уже о на льготы и привилегии рассчитывать и не смевших, ехавших за полную стоимость других пассажирах) чаю. Ах, если бы только отсутствие кипятка сочла Евдокия Яковлевна нетерпимым, но, торопясь узнать о сути спора Толи и Леши, оставим на потом самые тяжкие из преданных бумаге обвинений.

Сейчас вернемся в солнечную карусель грачиковского купе и, соединив свои усилия с Мишкиными, попытаемся среди во множестве долетающих междометий, эпитетов, восклицаний "ну, чё", "ну, чё ты" и, наконец, "ну, чё ты такой есть" уловить ключевое слово.

Итак... Боже... Неужели? Да-да, слышите опять "ю" вместо "и" и "а" вместо "ё", хотя нет, вместо "ё"... вместо "ё" - "ар".

– ... Москва... Москва... зачем Большой театр... Я же сказал, Лужники... не надо... не надо ля ля, а билеты фуфу, что ли?

И по тону, по вибрирующим нотам двигательной активности никак не миновать. И в самом деле.

– Иди сюда,- произносится уже вблизи, не из-за двери, а совсем рядом, отчетливо и громко.

– Ну?

Звук приподнимаемой полки, оборот ключа, щелчок замка.

– На вот, смотри...

Пауза. Затем широту натуры предположить не позволяющий, полный сарказма вопрос:

– И сколько заплатил?

– Да нисколько.- достойное вранье в ответ.- Тетка привезла, за так отдала.

Дверь отмеряет прежнюю щель, но теперь, кроме междометий, ничего не долетает до чуткого уха, голоса перемещаются за стенку, в соседнее купе, и вновь набирают силу минут через пятнадцать.

– Вини... Ты понял, у меня даже голубятня была... трефа маленькая... он, замполит, у меня ручной был... Потянул? Тогда на еще семерочку... а потом в медсанбате сделал справку...

Вот так да! Ну, а Мишка. Лысый наш. как воспринял неожиданный спор, в коем вопреки обыкновению (самое конечно, удивительное) родилась истина? А не поверил.

Угу. На несовершенство органов слуха списал. В самом деле, ну, проснулся в вагоне, это еще объяснимо, ну под Magician Birthday, тоже можно понять, но "Москва, Лужники, билеты" - это уже грезы, полусон, игра воображения.

Короче, не поверил Михаил в реальность стольких совпадений, отмел рациональным своим умом, аннулировал педантичным анализом и счел лучшей защитой от подобных наваждений немедленный подъем и переход к водным процедурам, то есть решил горемыка умыть лицо и руки, слегка помассировать щеки и виски, дунуть в мокрые ладони и совершенно уже прийти в себя.

Что ж, чудеса невероятные предшествовали тому моменту, когда, вломившись в служебное помещение, Лысый потребовал мыло.

К ним и переходим и лишь заметим походя,- никакой тетки у Семи Ручек не было и нет, билеты (точнее, один-единственный) воин добыл, натуральным образом вырвал у своего одноклассника, соседа по лестничной клетке, студента мединститута в вечер, предшествовавший его отлету в столицу.

Несчастный педиатр-недоучка (в накладе вообще-то не оставшийся) неосторожно похвастался парой необыкновенных билетов и был сломлен за два с половиной часа сочетанием равномерных повторов (знакомой фразы) "ты еще достанешь, а мне негде" и демонстративным нежеланием Семиручко (имевшего редкое дворовое, вернее, уличное, ибо жил он на улице Патриса Лумумбы, прозвище Чомба) покидать чужую квартиру.

(Признаться, автор не может пусть походя, но не выразить удивления по поводу страстей и желаний, обуревавших Толю первые пару-тройку недель после демобилизации. Попросту автор не может умолчать, что Чомба путал П. Маккартни с Д. Маккарти.)