Ничто прошедшее не уходит, плен его так тяжек! И ночи наполнены тревогой, много печали я видел, память - яд. Молю тебя, отпусти! Многих спутников потерял я, знакомых и незнакомых, погибших, рассеявшихся по морю, и приходят они ко мне и говорят, каждый историю своей гибели, и расплываются, тают, и остаются лишь лживые безглазые лица, чужие, злобные, и тошнота, тошнота и боль. Снова я в поезде, я пью мёд, я пью вино и пиво, а за стёклами теснятся невнятные формы теней, стрелы зимы - их стоны. Как зыбок покой, как ненадёжна тишина. Как тонка нить над пропастью! Быть может, только спящий может пройти по ней, не оступившись? Веки его сомкнуты, не видит он бездны под ногами своими, и холод её не сжимает ему сердце. Усну и я. Влеки меня, сон, к моей единственной, тебе доверяюсь!

Влеки меня к моей единственной.

VII

– Здесь они и снимают? - Да. Ужасная морока с этими съёмками. А ты куда-то исчез. Звоню, никто не знает, где ты. - Ты же знаешь, стоит мне отправиться в путь, и всё, пропал, и зовёшь на помощь всё своё хитроумие, чтобы выплыть, выгрести. Но надеюсь, тебя тут никто не донимает? А то я сейчас же разыщу свой верный лук... - И будешь осыпать их стрелами своих острот. Тогда ты здесь долго не задержишься. - Ну уж нет, если я уеду, то вместе с тобой. Пусть твой Карл не думает, что только он умеет похитить для себя жену. Кстати, я слышал уморительный слух, будто он решил поставить какой-то эксперимент в горах и прыгнул в пропасть. - Ерунда, никуда он не прыгал. Сам же, поди, и распускает эти слухи. - Зачем? Он что, чокнутый? - Нет, но почему бы ему не иметь пару-другую причуд. Он может себе это позволить. - Это может позволить себе каждый. - Да, но не без риска для себя. - Я так до последнего времени и не понимал, какая он большая шишка. - Ты всегда его недооцениваешь. - И получаю от него уколы. Как бы невзначай, но всё равно уколы. - Ты всё думаешь вызвать его на дуэль? - Где уж мне сражаться с повелителем, когда я не могу одолеть самых жалких из его слуг. - Ты о ком? - О демонах. - А какой из них самый страшный? - Когда как. Нынче мне больше всего достаётся от тех, что из породы летучих мышей. Ночные кошмары, эмпусовы псы. - Ты сильно похудел. Это из-за того сценария? - Причём тут сценарий. - Им он показался слишком мрачным и непонятным... - Это отговорка. Мне они сказали, что не собираются снимать эпопею. Может быть, он оказался слишком болезненным? - И я ничего не могла сделать... - Наверное, нас просто слишком мало. Тех, кто понимает, насколько мы больны, и страдает от этого. Или сама эта планета слишком мала для нас? Пытаться что-то объяснить им, ведь это же данаидов труд. - На тебя страшно смотреть. - Ничего, подле тебя я расцвету. Если ты вернёшься ко мне. - Ты же знаешь, я никогда не уходила от тебя. - Всё бесповоротное происходит незаметно.

Плетёные кресла. Было время, когда я мечтал научиться плести их, так они мне нравились. Но всё не было подходящего материала. От какой ерунды иногда зависит свершение наших идей... даже смешно. - Тебе всю жизнь смешно. - Я что-то сказал? - Ты сказал, что тебе смешно. - Что я вижу! Пыхтящий кенгуру завидел нас и приближается тяжёлыми прыжками по ворсистому покрытию искусственной травы, и его сумка, набитая монетами, сладко звякает в такт его телодвижениям. - Бедный Карл, слышал бы он тебя сейчас! Но он и впрямь похож на кенгуру, и она смеётся, пряча смех за бокалом гранатового сока, - Фу, ну и жара! Пива. И похолоднее. - Тебе бы полагалось пить коктейль из пяти рек. - Привет. - Привет, Карл. - Выпьешь со мной пива? Лиза, тебя режиссёр ищет, с ног сбился. - Пока. - Пока, Лиз. Не забывай, что ты царица! Выпью. Ты тоже паришься здесь? - Должен же я видеть, на что эти мумрики тратят мои деньги. - А я слышал о твоей смерти. - Я тоже слышал. - Ха! Заботы власти не отбили у тебя чувства юмора. - Только оно меня и спасает. А ты всё рассказываешь о своём спасении? - Спасении? Называть человека спасённым, пока он ещё подвержен опасностям, преждевременно... - У тебя нездоровый вид. - Ты наблюдателен. - Я слышал об этой истории со сценарием. Я, наверное, ужасный подлец, что сам не взялся снимать. - Не лицемерь, Карл. И потом, ты бы прогорел. - Так ты на меня не в обиде? - В обиде? О господи! Придумаешь же. Кстати, я что-то много стал думать над этим, ты женился на Лизе, потому что увидел в ней звезду, или сделал её звездой, потому что женился на ней? - Я сразу увидел, на что она способна, и как оказалось впоследствии, не ошибся. - Браво. - Между прочим, ты помнишь Тролля? Я тебе показывал его как-то. - Это который с катарактой, а жена с мопсом? - Он самый. Умер недавно. - И завещал похоронить свои деньги с собой? - Нет. Но, может, так бы оно и лучше было. При жизни его обирали любовницы, а теперь из-за его денег судятся жёны. - А от чего он умер? - Наверное, в очередной раз поговорил со своими чадами и не выдержал. Он ведь ничего не давал им, даже запретил впускать их к себе в дом. - А они всё пытались вытянуть из него денежки. - Да, звонили ему, даже угрожали. - За что же он так измывался над ними? - Кажется, они не поладили с его последней женой. - А сколько у него было детей? - Два сына. От первого брака. - Представляю, каково им было иметь такого папашу и не иметь ничего. О муки Тантала. Его ведь уже как-то раз довели до инфаркта? - Да, он всякий раз находил таких любовниц, что не приведи господь. - Они, наверное, его и доконали. Уж они-то понимали, что никто не вечен. - Может быть, и так. - Ты хочешь, чтобы я написал музыку к твоему фильму? - Да, я настоял на этом. - Хорошо, будет тебе музыка. Ничего, если она не будет незаметной? - Ты никогда бы не согласился быть незаметным. - Я стараюсь, но у меня не всегда получается. - Хотя, может быть, лучше, если бы ты отдохнул... - Ночлежка мало похожа на санаторий, ты не находишь? - Ну что ты, неужели ты думаешь, что я допустил бы такое! - С чего ты решил, что я стал бы тебя извещать? - Нет, ты всё-таки несносно гордый. - Нужно гордо нести знамя сестёр-покровительниц. - А кто покровительствует мне? - Не знаю. Может быть, Плутос? Но до тебя ему самому далеко. Ты, кажется, сам правишь свой бал. И над тобой только правила игры. - Какой игры? - Азартной. - Нет, правда? - Занимайся своей метафизикой и не пытайся разобраться в самом себе, а то невзначай разрушишь собственное же царство. Знаешь ведь, как опасно царю идти за советом к Парнасу. Укради себе треножник, чего проще? Что бы ты ни делал, всегда можно найти себе оправдание, ведь правда? И если ты назовёшь это мудростью, разве кто-нибудь осмелится с тобой спорить? - Может, пойдёшь со мной? - Нет, я лучше посижу ещё немного здесь. - Ну тогда ладно. Встретимся ещё. - Встретимся. - И всё-таки ты плохо выглядишь.

Музыка! Что я могу сказать о тебе, какой гимн сложить, когда ты сама величайший из всех гимнов? Я стою на коленях и плачу, где мой голос? Слова как бисер рассыпались по Млечному Пути, кто соберёт их? Да и какой покров достоин твоего божественного тела?! Нужно умереть, чтобы воскреснуть для тебя, нужно забыть обо всём, чтобы на миг всё вспомнить и задохнуться от счастья, захлебнуться эфиром и плакать, и рыдать, и петь, петь! Я не вижу своих пальцев на клавишах, они слились с ними, и, белое на чёрном, отражается моё лицо, но я не вижу уже и его. Милая, сказочная, милая, милая! Все царства - прах у ног твоих, отряхни его, чистота - путь твой, зеркало твоё, я сбрасываю тяжесть, я становлюсь легче, легче, я отрываюсь от земли, и сердце моё не выдерживает и вспыхивает лампадой, звездою, что встаёт над древней столицей. Кто увидит её? Лишь пастухи, греющиеся у ночных костров своих. И соберут они дары свои и устремятся к чистейшему из всех детей, твоему ребёнку, Музыка! И сложат их у ног твоих на прах униженных империй, прими их дары и пой, пой, пой! Стихи - крылья царицы небес - птицы, но вырывается птица из самого воздуха, и выше, выше устремляется, и нет уже слов, и только вздох, последний вздох, и нет и его, и только свет, горячий, обжигающий сгусток света, и море света, и океан света, и нет его прозрачнее. Музыка! Я иду по тёмным в ночи камням, гладким, отсвечивающим неверным сиянием фонарей, и я слышу трубы и скрипки, я слышу орган и флейту, я слышу гитары и чувствую в груди своей бег клавиш, и я не остановлю его, нет! Я стану им, и быстрее, быстрее взметну его мелодией, и ритм подхватит меня, и я стану ночью и вырвусь из ночи, и я стану желанием и вырвусь из желания, и коснусь языком светлых капель упоения на губах твоих. Ты моё волнение, я славлю волнение, ты покой мой, я славлю этот покой! Я расту, расту, я исчезаю в бесконечном мире, или это мир, мерцая, исчезает, тает во мне? Я слышу канон - голос, другой, третий, полтакта, такт, чьи это голоса? Чей это хор? Это ангелы поют? Ангелы не могут петь так, это звук чище самого звука, это звук с чистотою беззвучия! Боль, радость, печаль, слёзы! Тепло, ласка, любовь, слёзы! Память моя, душа моя, сердце, я ничего не вижу уже, вы не принадлежите мне больше, летите, летите, плачьте в этом просторе, плывите на волне белоснежного потока гармонии! Цвета, слитые воедино, голоса, ставшие хором, жизнь, ставшая мгновением! Нет времени, нет ничего уже, ничего, ничего, я умираю. Я бессмертен!..

– Что с тобой? - Что?.. - Что с тобой? Что случилось? - Лиза? Это ты? - Слава богу, а то я уже испугалась. Боже! Сколько окурков. Ты же совсем не бережёшь себя. - Лиза... Это ты... - Так нельзя, ты же убьёшь себя! - Я бессмертен... - Ты, конечно, не спал всю ночь. Нельзя же так работать! - Разве объяснение в любви - работа? - Что с тобой?! - Ничего, ерунда, сердце что-то схватило. - Не удивительно. Посмотри на себя в зеркало, у тебя же глаза красные как у... - Как у кролика-альбиноса? - Шути, шути, будет не до шуток. - Кажется, я что-то написал за ночь? - Да, я собрала твои ноты. Они валялись на полу, а ты сидел среди них и скалился как идиот, еле вывела тебя из эйфории. - Нет, Лиза. Боюсь, что не будет им музыки для фильма. Это, может быть, оратория, но вряд ли это сгодится для какой-то там заставки. Я не могу писать музыку, какая им нужна. А то, что я пишу, им, наверное, не нужно. - Поднимайся. Поднимайся же! Пойдём, выпьешь горячего кофе. - Да, пожалуй. Только покрепче. - Будет тебе покрепче. - Я люблю тебя, Лиза. - Это я знаю. - Понимаешь, я не могу вовремя остановиться. У меня никогда не получалось. Я зову к себе муз, и они испепеляют мою постель, и, обгорелый, я беспомощно ползаю по полу. - А просто немножко пофлиртовать с ними ты не можешь? - Не умею я флиртовать с музыкой. - Ещё несколько таких ночей, и мне придётся устраивать похороны. - Скажи только Карлу, пусть устроит попышнее. И пусть не жмётся. - Боюсь, ему придётся тогда раскошелиться не на одни похороны. - А на чьи ещё? - На мои. - Ты не можешь умереть. Всякий раз ты умираешь, чтобы воскреснуть. Боги бессмертны, неужели ты и этого не знаешь?

– И всё равно, я не могу понять. - Ты, наверное, и не поймёшь этого, Карл. - Ты исписываешь десятки листов и говоришь, что не напишешь простенькой мелодии? Нет, прости меня, не понимаю. - Как мне тебе это объяснить? Наверное, я мог бы накачаться снотворным и состряпать что-нибудь, а может быть, и нет. Когда я соприкасаюсь с музыкой, я соприкасаюсь с огнём, она захватывает меня, и я уже не властен над собой, я не могу собой управлять, мной управляет только она, меня ведёт только она, неужели не понимаешь? - Нет, не понимаю. Даже великие поэты сочиняли простенькие стишки в угоду разным девицам. Если ты можешь поднять тонну, то почему бы тебе не поднять килограмм? - Ты огорчён? - Я не принимаю твой отказ. Ты напишешь музыку, и всё. - Я напишу музыку, но это опять будет не то, что тебе нужно. Послушай, я знаю очень хороших, талантливых композиторов, они могут, они напишут тебе то, чем ты будешь доволен. Это будет хорошая музыка, и ты не выбросишь своих денег на ветер. - Пусть мои деньги тебя не беспокоят. - Ты хочешь мне помочь, но как можно помочь человеку, которого не понимаешь? - И всё-таки, я думаю, что ты всё сделаешь. Я верю в тебя. Может быть, ты просто нездоров? - Я здоров, Карл. Да это и не имеет никакого значения. Зря я вообще взялся за это дело, а теперь мне даже неудобно. - Нет, ты просто нездоров. Ты же весь высох, глаза блестят как у наркомана. Это всё нервы. Я пришлю к тебе врачей. - Ну и пошлю я их... сам знаешь, куда. - Я пришлю к тебе врача. Ты отдохнёшь и напишешь музыку к фильму. - С тобой трудно спорить. - А ты и не спорь.

Плеск воды, сырой песок недолго хранит следы. Шелест и плеск. - Как ты думаешь, в этом песке есть золото? - Сколько угодно. - Тогда давай попробуем намыть. - Давай. Прислонись к нему щекой. Закрой глаза. Слышишь, ветер напевает о ленивой воде... Under lazy water... - Откуда это? - Из вечности. Люди строят стены от ветра, и не доходят до богов их жертвы, а только заполняют дома их удушливым чадом. Посмотри на облака, они не противятся ветру, они скользят, собираются в башни и строят прекраснейший из дворцов, Дом Заходящего Солнца. - Почему бы тебе не написать книгу о музыке? Никто не видит её так, как ты. - Музыка сама всё говорит за себя. Это божество, не нуждающееся в оракулах. Тишина и... вихрь, движение, летящие складки плаща раздувают огонь, и наполняется жаром алтарь, и откуда-то из-за альпийских лугов доносятся звуки лиры. Выше! Опера Королевы. Партер - небесам, галёрка - зодиаку. На сцене голос и ... свет! И две звезды... Кастор и Поллукс, звёзды-диоскуры. Земля и небо. Чёрное и белое. - Чёрное и белое... Расхожая тема. - А Бог - расхожее слово. Любовь, вечность... все слова так забавны, если прислушаться к ним. Мы говорим: наш век, рок-музыка... исповедь, путь к свету, лестница на небеса... - Это был великий век. - Был? Есть, будет. Велик только гений. Ведь рок - это не идея и не набор идей. Я могу сказать, что это искренность, честность как форма мировосприятия и самовыражения, и это будет правдой... но сказать так, значит снова начать эту игру со словами... что такое рок... Может быть, это сама любовь. - Всё, что вам нужно - это любовь. - Любовь - это всё, что вам нужно. - Жалко только, что такая страшная война была в этом веке. - Да, и не одна. О какой ты говоришь? - И эти споры о музыке и вообще, так смешны... - Споры вообще смешны. Чем меньше люди понимают, тем больше они спорят, именно поэтому больше всего спорить они будут о Боге, об истине, о музыке. И всякий из них возносит одного из братьев на Олимп, а другого в это время отправляет в подземелье. - Приходит кто-то новый и меняет всё наоборот... Самолёт расчерчивает небо. Ветер раздувает листву, и шумит она, и бьётся о бронзу ветвей. И разогретый воздух пахнет дубом и мрамором. Что откроют нам боги в шелесте листьев? - А почему бы тебе, наконец, не сделать музыкальный фильм? - Кажется, у Карла другие планы. Да и потом, после "Кабаре"? - Но ты же пишешь музыку после... Моцарта. - Что значит после? К музыке это понятие неприменимо. Что значит после музыки? - А что значит после "Кабаре"? Что ты смеёшься? Ты имеешь что-то против кино? - Вовсе нет. Это самое пластичное из искусств. Я восхищаюсь им всякий раз, когда оно того заслуживает. - Тогда почему бы тебе не сделать музыкальный фильм? - Нет, Лиз. Это, конечно, прекрасная идея, но этого я не смогу. Я опять всё сделаю не так. - И почему у тебя всегда всё получается не как надо? - Я не знаю, как это объяснить. Понимаешь, я не могу работать над темой, я не могу работать над каким-то сюжетом, над какой-то идеей. Всё, что я делаю, это полнейшая импровизация. Я просто настраиваюсь на определённую волну, и всё, что происходит дальше, уже не зависит от меня. Знаешь, есть такое выражение: исполнился наития. То есть как сумасшедший. И я никогда не знаю, что у меня получится, как это будет выглядеть. - Но цари же держали при себе пророков. - Вовсе нет. Они посылали за ними время от времени, когда в очередной раз становились в тупик. Держать же их всё время при себе было бы неуютно и беспокойно, ты не находишь? Да и пророчества вовсе не всегда оказываются приятны слуху. Вспомни библейских пророков. Или Тиресия. - Надеюсь, ты не сойдёшь с ума по-настоящему. - Только ты сохраняешь мне разум в этом безумном мире.

– Я посылал к тебе врача... - Я же предупредил тебя, что не пущу его на порог. Если кому-то и нужен врач, то уж точно не мне. - Но он говорит, что тебе следовало бы отдохнуть. - Я примерно знаю, что это означает. - Послушай, он посоветовал одно очень хорошее заведение, где он сам мог бы наблюдать за тобой... - Чудовищно! Карл, ты хоть задумываешься, что ты говоришь? - Да не упрямься же ты. Он врач, и ему виднее. - А если я не хочу? - Но тебе это необходимо. - По какому праву другие люди решают, что мне необходимо, а что нет? - Я хочу для тебя только блага, пойми. - Благими намерениями, знаешь, куда дорога вымощена? - И всё-таки, тебе надо туда поехать. - А если я не захочу? - Это очень уважаемый врач, большой авторитет... - Оставь авторитеты поклонникам авторитарии. - Ты упрям, но я ещё упрямее. Если это нужно для твоего блага... - Не упрячешь же ты меня в клинику насильно! - Если это будет необходимо для твоей пользы... - Ну конечно! Ты его купишь, и он выдаст такой диагноз, что меня заставят отправиться туда. Вот пример того, как жалость может быть безжалостной! - Мой долг помочь тебе. - Что ж, тогда остаётся только одно. Бегство.