III

– Ну что, выспалась? - Спала как убитая. Ой, у меня часы встали. Сколько сейчас времени, интересно? - Не знаю. Солнце ещё высоко. - Разжигаешь костёр? - Вызываю саламандра. Ветки насквозь сырые, третий раз уже гаснет. Весьма строптивый дух. - Это боги мстят нам за похищение огня. - Кажется, они уже наделили нас всеми возможными дарами. О, мстительность богов, ты безмерна! - А умываться придётся без мыла. - Потри руки песком. Кстати, африканцы считают, что огонь был похищен вовсе не у богов, а в джунглях у шимпанзе. - У всех свои боги. - Язычница! Эх, не догадались мы захватить сухого горючего. - Какая вода тёплая! Плещется. И никаких жалоб на ломоту и головную боль! Как же она играет с этим миром. Не зря все её так обожают. А что было бы проку, если бы она стала разыгрывать из себя Жанну д'Арк? Кому от этого была бы польза? Провоцировать на комплименты лучше, чем провоцировать на грубость. Она всегда такая разная, и всегда она одна. Ребёнок играет так бескорыстно. И чем игра, в сущности, отличается от жизни? И зачем нужно всё опошлять вопросами? - О, я вижу саламандр сжалился над тобой. - Он капризен, но не жесток. Так что с голоду мы с тобой не умрём. Я захватил бифштексы. - Какая жалость, а я так хотела стать вегетарианкой. Но не умирать же за идею, правда? - Правда, правда. Знавал я одного вегетарианца. Он начитался Руссо и стал кричать: "Я Навуходоносор! Я Навуходоносор!" Разорвал на себе одежде и убежал в леса, сказал, буду питаться растительностью, вернусь к естественной жизни. И чем кончилось? Наелся волчьих ягод и умер. - Хорошо, тебя не слышат ребята, которые читали нам лекцию. - Жаль, что не слышат. Отказаться от бифштекса - не слишком ли убогий путь к любви и совершенству? Вегетарианцы встречаются и среди маньяков-убийц. - Ладно, убедил. Буду есть мясо, хоть для здоровья это и вредно. - Голод убеждает лучше чем слова. Между прочим, я тебя люблю. - Слышала, помню. - Посмотри, ты видишь эти белоснежные океанские лайнеры? Мы единственные люди на земле, и сейчас к нам спустится архангел, который поведает нам о небесной битве и низвержении сатаны. Послушай, какая музыка звучит в каютах, посмотри, как танцуют пары на палубе. Кабиры хранят их. Подобно Адаму видим мы все царства, что будут воспеты и разрушены, всех людей, что будут жить после нас. - Кажется, в эдемском саду не было моря. - Тогда это был вовсе не эдемский сад. Не могло там не быть моря. Море поёт всё ту же песню, которую пело оно над колыбелью зарождавшейся жизни. Давай жарить над огнём, а то углей не дождёшься. - Ничего, подождём. Я тоже захватила с собой кое-что. Печенье. - Миндальное печенье? Тогда давай сварим кофе?

– Какой он славный, наш остров! - Наш остров на самом краю земли. Колонны пахнут канифолью, трётся о них смычок, звучат струны, и поёт листва и радуется, и славит всевидящие лучи такого щедрого солнца. И приветствует их земля и дарит амброзию всем пришедшим к ней. Не бойся быть бессмертным, пусть это только на миг, вдыхай этот запах, коснись ладонями лепестков мака, посмотри, сколько смолистого света собрано в восковые соты. Безумное празднество, пир блаженных. Долина среди скалистых ущелий. - Не бойся испить напиток бессмертия. Это поёт земля, хранящая наш союз. - Она так радуется. Она выпила вина? - Нет, её напиток - вода, смешанная с желтком и мятой. - Почему она так счастлива? - Ты пришла к ней, она слышит тебя своим телом. Чего же больше? Она так любит свою дочь... - Пчёлы. Посмотри, какие они смешные! Они так упоённо возятся с каждым цветком, как будто совершают обряд. - Они и есть жрицы, золотистые дети Мелиссы. - А вот интересно, они трудятся? - Нет. Это человек наказан трудом в поте лица. - Но как же? Они собирают нектар и, наверное, устают. - Разве объяснение в любви - труд? Когда ты поёшь, разве ты трудишься? - Не знаю. Честно говоря, я представляю себе труд как что-то иное. - И в этом секрет счастья. - Разве кто-нибудь знает толком, что такое счастье? - И больше всего говорят о нём те, кто его не имеет и только мечтает о нём. - А те, кто счастливы, не замечают его? - Разве ты не замечаешь любви? Когда ты поёшь, ты счастлива? - Не знаю. Когда я пою, я совсем не чувствую тяжести, но... Скажи, разве я певица? - Сейчас ты такая, и я знаю каждую твою чёрточку, ты вся из света, и тебе не нужно что-то старательно делать и кем-то быть, просто ты - это ты, и сами вопросы кажутся ненужными и пустыми. - Почему все люди не могут быть счастливы! - Одни не знают дорогу к Елисейским полям или боятся искать её. И говорят себе: "Что бы мы ни делали, мы всё равно умрём". И вот, чтобы снять с себя вину за свои беды, они помещают Элизиум по ту сторону смерти. А другие, и оказавшись здесь, уже торопятся уплыть и вернуться к своим делам. - Но почему? - Так надёжнее. Они боятся остаться без дела, они дорожат своим местом у конвейера пыток, они боятся потерять свои беды. Они просто боятся быть самими собой. - Забавно. Но можно ли обвинять нас в этом, ведь человек не всесилен! Невозможно противостоять всему миру. - Да, это не всегда легко. Но ведь можно создать свой собственный мир, разве нет? Но каждый раз только-только отведав сладчайшего из напитков, человек торопится опять стать простым смертным. Вот и мы так же. И как бы земля ни была милостива к нам, мы всё испортим своим страхом. Страх ничтожество. Только безумие может заставить служить ему. - Но ведь и служа ничтожеству, можно совершать великие подвиги. - Да, но вопреки ему... - Ты не знаешь, как называется этот остров? - Эдем. - А на самом деле? - Элевсин. Почему собственно всё должно иметь название? Названия мимолётны, и каждое верно только миг. Нет в мире абсолютных определений. - Смотри, пшеница! - Славные колосья... - Откуда она здесь? - Это всего лишь чудо. Кто-нибудь проходил здесь и обронил семена, только и всего. Всё настоящее просто. И бесконечно сложно - два мира, мир лиц и мир масок... Облака - розовые перья с золотистой корочкой. - Смотри, где уже солнце! - Увы, я вижу, как оно наливается бронзой. Конец золотого века... - Сколько же прошло времени? Кажется, что целая вечность или одна минута. - Так оно и есть. Вечность и минута. - А на самом деле? - Это на самом деле. А по часам не знаю.

Темнеет. И звёзды ночные восходят на трон единовластного дневного владыки. Что они хотят поведать нам? Их огни кажутся великим хаосом, но приглядись, приглядись внимательнее, разве не видишь ты, какую фигуру являют они, какую магическую формулу они хранят? О мать смерти и сна! Как торжественно выезжает она из западных ворот! И снова восходит зерцало царицы ведьм. Но я не отпущу тебя, нет! Ночь не разлучит нас, если земля полна ещё тепла и ласки. Сколько ночью отражений солнца? Столько же, сколько ликов луны. - Какой у тебя шикарный рубин. - Это Карл подарил. Красивое кольцо, правда? - Увы... - Нам, наверное, пора возвращаться. - Нет, не сейчас! Побудем здесь ещё, хоть немного. Всегда так. Настаёт ночь, и мы растерянно озираемся и говорим: "Пора возвращаться",- и всё стараемся спрятаться, укрыться поглубже и воображаем, что нас окружают сонмы врагов. - Все мы немножко солнцепоклонники. Ах ты бесстрашный мой рыцарь! - Ты помнишь, как мы встретились в первый раз? - Ещё бы. - Мне тогда негде было переночевать. И я остался у тебя. С тобой. - Да, помню. Была ужасно холодная ночь. А тебе как всегда некуда было податься, ты уже собирался идти ночевать на вокзал, ладно отговорила. - У меня была комната, но там поселились чужие люди, и я не хотел туда возвращаться. - Ты никогда не желал воевать за очаг. - И поэтому всегда грелся у чужого, да? - Не похоже. Ведь ты, кажется, везде чувствуешь себя как дома. И у меня ты так быстро освоился... - И мы были вместе и вместе ходили гулять, и я что-то писал и читал тебе, а ты слушала. - И ведь это ты убедил меня в том, что мне надо петь и чего-то там добиваться! Какая безответственность. - Мы были вместе и радовались тому, как оттаивала земля. А потом было лето. Такое же как сейчас. Боже мой, сколько мы тогда понаделали глупостей! - Не меньше чем теперь. - А потом Земля снова ушла в афелий, и я потерял тебя. И чуть не замёрз. - Зато теперь у тебя нет недостатка в слушателях. - Я поселился в этом ужасном, таком звукопроницаемом отеле и ждал тебя, я знал, что ты непременно придёшь. А потом мы просто сбежали оттуда. - И всё никак не можем остановиться. Всё крутим педали. - А ведь ты уже была замужем за Карлом! - Он, помнится, ужасно злился. - Ты говорила, что тебе нужен только я. - Я и сейчас могу тебе это сказать, раз уж тебя потянуло на сантименты. Но мы всегда стараемся беречь то, что нам дорого. - И ты стала моим ангелом-хранителем, моим ласковым ангелом. - Посмотри, уже совсем стемнело, нам надо отдать лодку. Ведь мы взяли её только на день. - Я так и вижу, как Карл мечется по номеру и чертыхается, глядя на часы. Что ж, придётся сыграть на этот раз роль Харона. Иди, садись.

– Всё, устроилась, отталкивай. - Прощай, наш эдемский сад! Первобытный страх, гекутово жало раздирает наши жалкие души. Наверное, мы недостойны тебя...

Вода, милосердная влага, ты наполняешь собой реки, и капля одной реки избавляет от жизни, а капля другой - дарует забвение. Забвение и смерть. Каюты проплывающих мимо кораблей кажутся такими милыми, домашними. Как мы все ищем убежища! Как хочется нам спрятаться. И то, что кажется днём темницей, становится ночью домом и крепостью. Кажется, только привидения по ночам покидают свои гробы. Да ещё кошки вспоминают о своей свободе. Но у них всё не как у людей. - Послушай. Не плещи вёслами. Слышишь? Что это за музыка играет? - Одна американская группа. Нравится? - Я где-то слышала эту мелодию. - Стикс. "Лодка на реке". Одна из самых чудесных мелодий, и самых грустных. - Но ведь музыка не может быть грустной сама по себе, это твои слова. Мы сами делаем её грустной или весёлой. - Но разве мы сами не часть мира? За каждым нашим движением путь Вселенной.

Вот уже и берег, и трёхглавый фонарь. Маяк на пристани. Синий слепящий свет. И каждое прощание как в последний раз в жизни. Ночь. Чёрные решётки заборов, роковые тени на бледно-синем полотне дороги. Окна, за ними залы и спальни, коридоры и двери, зовущие вернуться. Их голос так больно слышим во тьме. Ты уходишь, и этот поцелуй, пахнущий миндальным печеньем, наш страстный ребёнок, не став бессмертным, стал поцелуем прощания. Твой муж уже ждёт тебя, и он не один, свита толпится за его спиной (я видел, как один из них прохаживался по берегу, пыхтя под тяжестью своей туши; я узнал его - он всегда послушно свидетельствует в судах); они оденут тебя в бриллиантовые покровы и сделают царицей всех царств земных. Тебе предлагают такие роли, отказаться от которых может только безумец. Иди же, иди и стань повелительницей экрана, его дворцов и угодий, его армий и царедворцев. Иди и снова... прощай.

IV

Светлеет небо, из леса чистая звучит свирель, ожившая у губ Парфенийского бога, даря мне нить созвучия имён. Реки замутняются молоком и несут его в подношение. Беззвучные, тёмные движутся в нём баржи, за спокойствием своим скрывая ожидание. Ожидание чуда возвращения солнца. Приди же, приди, непобедимое, шут-отшельник приветствует тебя! Вот вспыхнули розовые колонны, и вспенились капители игрой света. Восходит, восходит оно и набрасывает на влажнотрепещущее тело земли пятнистые шкуры. И я ложусь на них и притворяюсь спящим, и прислушиваюсь, пытаясь обмануть Фавна, но лучи солнца разоблачают мой обман. Я чихаю и поднимаюсь. Треск, сопение - кабан. Замер, клыкастый, смотрит на меня. Повернулся. Уходит. Сегодня он не враждебен мне, видно, не решено ещё, какой из трёх смертей мне надлежит умереть. Я достаю сигарету, чиркаю спичкой, мельком замечая выступившую на мизинце кровь. Наверное, ободрался, когда пробирался через заросли шиповника. Роза Циннамомея. Педали совсем мокрые, да и ноги тоже. - Испугались? Он, наверное, наблюдал за мной. Подходит. - Кого? - Ну, его. Кабана. - Кажется, он был настроен не слишком агрессивно. - Их не поймёшь. Никогда не знаешь, что у такого вот на уме. Но ничего, я бы подстраховал вас. Тут на днях один парень разбился. На мотоцикле был, ночью, ну и столкнулся с таким же вот кабанчиком. Его, конечно, насмерть зашиб, но и сам... Озябли? - Мне бы такой тулуп, как у вас. Холодно было ночью. - Да, ясно, вот и выстудило. Как с вечера тучи разогнало... А мне нравятся тучи, есть в них... какая-то сила, что ли. Да и не было бы их, всё же засохнет. Разгонять-то их научились, а собирать? - Кстати, я умираю от жажды. - Так пойдёмте со мной. Я как раз к дому иду. Чаю попьёте. Согреетесь. - Спасибо. А жена, ничего? - Да что вы. Она у меня простая. Иногда даже слишком. - Слишком? - Чёрного от белого порой не отличит, ко всем одинакова. - Это кому угодно бывает трудно сделать впотьмах. - Впотьмах? А ведь верно. Говорят, чужая душа потёмки... Вот и на тропинку вышли. Теперь до дома минут десять. - Вы сами из города? - А как вы догадались? - Не знаю... Вы сказали, минут десять. Так бы сказал горожанин. - А. - Красиво у вас тут. - Да. - Тихо. - Красиво. Вот ведь странная штука вышла. И родился в городе, и всю жизнь прожил, и родители у меня, и деды с бабками, все из города, а почему-то в лес тянуло. Всю жизнь. Странная... как будто, тоска... По дому. - И бросили всё? - А как же мне было? Всё было как-то не в радость, и вроде всё как у людей, а такая тоска, поверите. Людей-то вроде вокруг много, и нет их, людей, хоть факел зажигай. А остался бы, так бы всё и было. Но нельзя же душу убивать ради... - Мяса? - Да... Да! - И не жалко было? - Э. Не говорите!... А знаете, с этим тулупом история ведь была. Иду как-то по лесу, смотрю, белое что-то, и возня стоит. Пригляделся - а это волк барана задрал и жрать собирается. Я в него из ружья, ладно, ружьё было при себе... - Убили? - Да нет, только отогнал. А баран большой был. Мне из него тулупчик сделали. Я тогда ещё только перебрался сюда, не знал ещё даже, надолго ли... - А теперь не тянет в город? - Тянет... Иногда.

– Уходите? - Да, мне пора. - Я смотрю, вы с братом моим разговорились. Он у меня такой, шустрый... - Он мне доказывал, что знает секрет успеха и будет делать только то, что будет иметь спрос. Я возразил ему, что грохот пустых кувшинов - это ещё не гром. Так же как маска - это вовсе не лицо. Можно швырять в небо головни, но разве станут они молниями оттого, что бросать их сильнее? Может, Карл и примет его в свою свиту, но не думаю, что это принесёт ему счастье. - А кто это, Карл? - Неважно. Ну так прощайте? - Прощайте.

Смех ли это? Волны по зеркалу, и над ними птицы. Голос ли это? Ветер. Запах лугов. Певучая тяжесть рассудок уснуть заставляет. День проходит за днём, плетут свой венок Горы, чередуя положенные сроки, и в венке этом розы и маки, и цветущая ветка яблони. И в венке этом нарцисс и гиацинт, и ветка кипариса. Укрой меня, к тебе взываю, Любовь! Одна ты со мною, жена и заступница. Забвение - горечь. Память - боль. И только песня твоя спасает меня от отчаяния. Любовь - это жизнь. И я не умру, пока ты жива, ласковая моя, и я свободен, пока ты со мной. Любовь - это значит, свобода. Пошли мне вестников своих - дельфинов! Я падаю на землю и тону взором в океане неба, пришли мне вестников своих! Ты одна, оставшись со мной, не станешь моим несчастьем. Одна указуешь мне путь к вершине. Расплавленный сапфир. Белизна. Башня-лестница. Терпко-струящийся зной. Медь, кипящая в сердце, срывается с губ - трубы! Гимн городу на вершине горы.