– Черт его знает...

– Вы готовы втянуться в игру? Если она действительно начнется? Или склонны к тому, чтобы отдать ФБР первого же человека от них, если он придет к вам?

– Зависит от вас. Если вы сочтете игру заслуживающей интереса, я поступлю так, как вы прикажете.

Макайр поморщился:

– Пол, мы в достаточной мере добро относимся друг к другу... Я не могу вам приказывать... Я могу рекомендовать, но только после того, как выслушаю вас и поделюсь вашей новостью с высоким шефом.

– Заместителем государственного секретаря?

– Видимо, да, вы того заслуживаете... Не допускаете мысли, что в Мадриде была какая-то темная афера?

– Все допускаю.

– Мне только не ясно - если поверить, что на вас действительно вышла какая-то тайная нацистская организация, - чего они от вас хотят? Ну, хорошо, компрометация: вы их старый агент, завербованный еще в гестаповской тюрьме, сломленный на пытках, контакт возобновлен после войны; служите за деньги; гонорар достаточно высок; все понимаю, но ведь каждая разведка обязана ставить перед любым агентом - а уж такого уровня, как вы, и подавно - конкретную задачу. Если бы они ориентировали вас на что-то - одно дело, можно было бы просчитать, кого интересует та или иная информация... А здесь все непонятно... <Организация Верена> предполагает, что Гаузнер м о г быть русским агентом... М о г... Они не употребляют императива, сослагательное наклонение...

– Вы этому верите?

Макайр неожиданно жестко ответил:

– Сначала я хочу поверить всему, что исходит от немцев, чтобы потом, после проверки, не верить ничему.

– Значит, вы хотите, чтобы я был им п о д с т а в л е н?

– Боюсь, что это необходимо.

– На чем есть смысл подставиться?

– Я сейчас не готов к ответу... Может быть, атомная индустрия - это особенно интересует русских...

– А немцев?

– Они раздавлены, Пол. Им не д о т я н у т ь с я, нет необходимой экономической мощи, Германия превращена в картофельное поле Европы...

– Ой ли?

– Лично я был бы рад этому.

– Я тоже. Но жизнь отучила меня от иллюзорного мечтательства. Надо жить реальностью.

– Что ж, попробуем... Наших противников не могут не интересовать вопросы обороны, позиции Штатов в Латинской Америке, Китае, Греции, Италии... Это основные узлы, где сейчас скрещиваются наши интересы с русскими...

– Вы все же склонны считать визит Гаузнера и его коллег акцией русской секретной службы? Немцев отводите?

– Ни в коем случае. Я отвожу их - с вашей, кстати, подачи - только от атомного проекта и Китая. Греции, впрочем, тоже. Латинская Америка и Рим вполне могут интересовать их, там остались их опорные базы... От кого вы получили информацию по Гаузнеру, Пол? Может быть, нам стоит начать поиск, исходя именно из этого? По Брунну-Штирлицу - он, кстати, исчез из Мадрида - мы еще поговорим... Вы, случаем, не от него получили информацию на Гаузнера?

<Что ж ты так нетерпелив?
– подумал Роумэн.
– Зачем ты толкаешь меня на признание? Или ты боишься выказать з н а н и е, которое могло прийти только от немцев из Мюнхена?>

– Нет, Штирлиц не знал Гаузнера. Или очень талантливо скрыл это от меня... Где он? Информация еще не поступила?

– Ищем. А как вы думаете, где он может быть?

– Или он сейчас получает награду в Кремле, если поверить немцам, или отправился в Латинскую Америку.

Макайр кивнул:

– И я так думаю. Но он обложен, его найдут, если только он отправился в Латинскую Америку. Его найдут обязательно.

– Нет, Роберт... Выход на Гаузнера дал не он... К сожалению. Я сделал так, что выход на Гаузнера назвала моя жена.

Макайр даже споткнулся, словно наткнувшись на невидимый шнур, протянутый поперек комнаты:

– То есть?!

<Надо уходить из этого предприятия, - подумал Роумэн.
– Сказав ему правду, я буду слишком рисковать Кристой, если решусь продолжать дело. Черт с ними, с этими наци, здесь они не страшны, а в Европе пусть их ловят другие. А я поеду в Голливуд к Спарку - консультировать фильмы про войну. К черту, мне не так уж много осталось, чтобы я ставил на карту Кристу, слишком она дорога мне>.

– Пол, объясните, о чем вы?!

– Ее отца арестовал Гаузнер, Роберт. Тот профессор, о котором вы упоминали в телеграмме по поводу Гаузнера, - его звали Кнут Кристиансен помните, наверное?
– отец моей жены. Чтобы спасти его, она согласилась работать на них. И Гаузнер нашел ее после войны... Он сказал ей, что назовет имя человека, виновного в расстреле отца, если она познакомится со мной и станет моим другом... Она это сделала... И я на ней женился, когда узнал правду... Трагическую правду... Как вы понимаете, я обещал ей не рассказывать вам это - не потому, что нам есть что скрывать, ей скрывать нечего, я знаю все, а просто потому, что она очень не верит людям, работающим в разведке... Вы подвели меня к тому, чтобы я сказал вам то, что вы услышали. И поскольку вы достаточно точно подвели меня к этому, я вынужден сказать, что мое присутствие во всем этом деле невозможно, ибо повлечет вольное или невольное участие в нем моей жены. А я этого не хочу...

– Господи, - простонал Макайр, - господи, какой ужас. Пол! Что там Шекспир с его драмами...

– Шекспир не писал драм. Только трагедии или комедии, - усмехнулся Роумэн, вытягивая из мятой пачки <Лаки страйк> очередную сигарету.
– Зря я вам все это рассказал, да?

– Наоборот, Пол, я бесконечно признателен вам, я высоко ценю ваше доверие...

– Иначе не умею, - заметил Пол.
– Я беспрекословно верю тем, с кем имею дело... Но вы должны мне дать слово: то, о чем я сказал вам, останется нашей тайной.