Иду, иду, разглажу песок и напишу: "Капа+Шура".

Или: "Шура + Капа".

И так до самого школьного забора.

Говорят, Шурка волком выл от злости.

Я на другой день опять всю дорогу исписала.

Шурка помрачнел. Говорят, молчал, только зубами скрипел да кулаки сжимал.

– Ну, узнаю...

А откуда он узнает? Я задержусь в школе после уроков и снова разрисую всю дорогу. А утром иду вместе со всеми в школу и возмущаюсь. Затаптываю вместе с Шуркой написанное. Он смотрит на меня и успокаивает:

– Ты, Кап, не думай, я его подстерегу. Ох уж тогда...

– Я, Шурк, не думаю. Пускай пишет.

– Как пускай?

– А так. Может, он правду пишет.

– Чего?
– У Шурки от удивления брови поползли на лоб.

– Чевокалки проехали, - отшутилась я.

– Смотри, как бы они тебе по носу не заехали.

– А дружба?

– Дружба дружбой, а за такое посмешище...
– Шурка не договорил, ударил кулаком по портфелю.

Но я не испугалась.

Две недели я играла с Шуркой, как кошка с мышкой. А на третью попалась. Шурка поймал меня на месте преступления.

В тот день я сажала в огороде капусту. Сквозь плетень наблюдала за Шуркиным домом.

В кармане моего платья лежал кусочек мела.

Я тебя, Шурка, порадую. Запляшешь.

"Посмешище..."

Слово-то какое придумал. Значит, ежели тебя приплюсовывают ко мне это посмешище? Ну хорошо. Я тебе всю стену разукрашу. "Посмешище..."

Я достала из кармана осколок зеркала и долго разглядывала свое лицо.

Нет, Шурк, я не посмешище. Брови у меня только на солнышке выцвели, а то бы я совсем красивая была. Я достала из кармана черный карандаш, подвела брови.

Вот видишь. А кабы еще румяна... Но у меня нет румян. А у Розки есть. Она дояркой работает. И что ее никто замуж не возьмет?

Дояркой... Как это я раньше не догадалась, дурочка. Теперь ясно, почему Шурка часто возле колхозных дворов вертится.

"Папе помогаю".

Болтун. Я положила в карман зеркало с карандашом, встала и без всякой предосторожности пошла к Шуркиному дому, влезла на завалинку и начала писать.

Писала крупно, размашисто. На последнем, самом толстом нижнем бревне нарисовала карикатуру на Шурку и написала: "Шурка+Шурка+Шурка=глупый баран".

Подчеркнула. Села и заплакала.

Шурка подошел ко мне неслышно, откуда-то из-за дома. Наверное, с огорода - копал. Его босые ноги были в сырой земле и навозе. Лицо потное.

Я отодвинулась в угол, робко съежилась.

Шурка посмотрел на исписанную стену, на меня, снова на стену и снова на меня.

– Это, Шурк, не я.

Шурка молчал.

– Верно, верно, Шурк. А это, - поглядела на свои испачканные мелом руки, - я стирала. Вот так вот.

Я потерла ладонью по исписанному бревну.

– Стирала?

– Стирала...

Шурка размахнулся и... Нет! Нет! Он не ударил меня. Он опустил руку и сказал:

– Зачем ты это?
– Сказал тихо, дружелюбно: - Сотри.

С тех пор я не приплюсовываю Шурку. А он, когда мы играем на бугре, избегает меня.

Обидчивый какой...

"Стыдно, - говорит, - мне за тебя".

А не знает, как мне за него стыдно в школе, страх. Когда он у доски отвечает урок, я готова под парту спрятаться. Дык... Мык... В классе хохот. А у меня уши пылают.

Эх, Шурка, Шурка... Если бы ты учился по всем предметам на пятерки, как по физкультуре да по немецкому, я бы гордилась тобой. А так стыдоба одна. Жду не дождусь, когда учебный год закончится.

За неделю до экзаменов Шурка вдруг резко изменился - притих, ходил понурый, неразговорчивый. На уроках рассеянно смотрел в окно. Из школы возвращался в одиночку и не дорогой, а стороной - лугами.

Вечерами Шурка не показывался на улице, и наша деревенская гармонь замолкла. Скучно стало вечерами.

Мальчишки уходили гулять в соседнюю деревню, а мы, девчонки, сиротливо шатались по улице и нагоняли на себя тоску унылыми, тягучими песнями. Пели нехотя - лишь бы скоротать время. Рано расходились спать.

Однажды, когда я бежала с гулянья домой, меня в затененном переулке кто-то окликнул.

– Кап!

Я обмерла: Шурка. Остановилась.

– Ты куда?

– Домой.

Шурка, мрачный, вышел из темноты, грустно улыбнулся и побрел рядом со мной.

В руках у него была ветка. Он нервно обрывал с нее листья и швырял их в сторону.