Вживаясь в настроение Кости, Евграф Семеныч поерзал на табуретке.

– Арина Филипповна женщина изумительная, - сказал он.
– И мне кажется, она была неравнодушна к тебе.

Смелее, Костя... Ради нее стоит рискнуть.

– Страшно...

– Эх и рыцари пошли! Скинуть бы мне годков тридцать, как бы я приударил за Ариной Филипповной!
– Евграф Семеныч мечтательно закатил свои маленькие глазки, прищелкнул языком.
– "Куда, куда вы удалились, мечты моей златые дни..."

Наговорившись, старик ушел, и Костя, все еще лежа на кровати, стал перебирать в памяти подробности сна.

Он впервые видел себя красивым, и это встревожило его:

К чему? В прежних снах он всегда был таким, как есть.

Костя вспомнил о пробуждении, о том миге, когда он частицей трезво вспыхнувшего сознания опять вернулся к действительности и наперекор тревоге пожалел, что ложь сновидения уступила правде. Ему сделалось грустно и одиноко.

Он взял с подоконника битый осколок зеркала и безотчетно сунул его за пучок сухой, как порох, почечуйной травы.

Арина пришла уже в сумерках, когда он и не ждал ее.

Костя засуетился, дрожащими пальцами нащупал спички в печурке, чиркнул о коробок. Желтоватый язычок огня светлячком забился внутри его составленных вместе ладоней, озарил прядь волос, упавшую на лоб. Он поднес спичку к лампе, фитиль занялся жаром, стал потрескивать, красновато светясь сквозь матовое стекло пузыря. Пузырь постепенно налился белым и непривычно ярким светом.

Арина сощурилась.

– Ужмурь лампу, глядеть больно.

Костя прикрутил фитиль, ощущая в груди сильные толчки всполошенного сердца. Она быстро оглядела его скромное, плохо убранное жилище - пол из грубо отесанных досок-горбылей, старый сундук с окованными узорным железом углами, где он хранил свою выходную одежду, железную кровать, которая блестела никелированными шишками на спинках, да еще пару сапог в углу. Взгляд ее остановился на полках, занятых банками, пучками трав, книгами по медицине и биологии.

– Чудно живешь. На Севере в скитах вот так старообрядцы ютились, божьи люди. Слыхал?

В тоне ее пробилась насмешка, но была она легкой, необидной. Внимание Арины привлекла ветка с лапчатыми, густо-зелеными листьями, на них выделялись желтоватые цветки-капельки.

– Что это?

– Паразит... омела белая. Приживается на грушах, на ясене. Прилипнет к стволу и растет кустарником. Для припадочных первое лекарство.

– А это пырей, - угадала Арина, рассматривая на ладони колкий, уродливый лист бледно-зеленого цвета.
– Сколько мы его с матерью перепололи на делянках! В жару от него тяжелый дух, даже тошно. Бесполезная трава.

– И пырей ползучий не напрасно живет, - тихо возразил Костя.
– Его не любят, а он кровь очищает. Не лишний он на земле.

Арина окинула Костю удивленным взглядом:

– Слушай! Научи меня этому! А то я живу на свете и ничего не знаю. Научишь?

– Зачем?

– Надо, - задумчиво произнесла Арина.

За окнами стемнело. Вдали, за скудно мерцающими горами, всходил месяц. Призрачный, холодноватый свет его скользил в пространстве, все сильнее разгораясь и будя в душе неясные желания. Арина предложила погулять, они вышли из сторожки и побрели лицом к месяцу. Свет широким пучком ударял в небо, пробегал полем, оттесняя тьму и высвечивая черные, как антрацит, пласты свежей пахоты. Еще тише, загадочнее стало вокруг. Величавый покой властно обнимал землю, расстилавшуюся в серебристом тумане... И от этого покоя и света, льющегося, казалось, в самую душу и наполняющую ее невыразимым ощущением таинства и беспредельности жизни, пробуждались странные силы. Арине хотелось заявить о них во весь голос или взять и заплакать - без всякой причины, как в детстве. Немного поодаль от нее Костя резко взмахивал руками, точно большая подстреленная птица крыльями.

Сверкнула из-за дымных кустов Уля, и они, охваченные одним душевным состоянием, остановились, прислушались к ее сдержанному говору. Арина взяла Костю за руку, в восторге шепнула:

– А ты счастливый! Красоту эту видишь... чувствуешь. Мы теперь всегда будем гулять с тобой. Хочешь?

Костя молчал.

– Чего ты?
– Голос у нее был ласковый, взволнованный.
– Подойди ближе, скажи что-нибудь. Скажи: сколько можно любить?
– Она потянула Костю к себе.
– Ты все знаешь...

– Я не знаю, я чувствую, - сказал Костя.

– Так сколько?

– Сто лет. Пока человек живет.

– Сто лет любви!

Лицо у Арины было ясным и взволнованным, ни тени зла и насмешки не отражалось на нем - одна красота.

Костей овладело искушение запомнить его на всю жизнь, не пропустить ни одной черточки на нем; искушение на миг оказалось сильнее той, внутренней мысли о себе,ион, забывшись, посмотрел на Арину прямо, глаза в глаза.

Святая! Но это состояние длилось недолго, опять страх волной подступил к нему.