– Ну и живи для дорогих вещей, - рассердилась Арина.
– Не они для тебя, а ты для них. Хорошая жизнь!

– Живем как умеем.

Арина решила, что бесполезно продолжать спор, и не ответила на легкую колкость подружки, опять заговорила с Костей:

– Интерес меня берет, смотрю на тебя и думаю, тот Костя или не тот? Переменился ты.

– Постарел я, - пробормотал Костя, стыдливо пряча свое лицо в ладонях.

– Что ты охраняешь?

– Лук, морковку, картошку сортовую...

Евграф Семеныч хоть и пьяноват был, но краем чуткого уха улавливал их разговор. Ждал момента ввернуть в него и свое словцо. Упоминание об овощах взбодрило его, он приподнялся над столом, потряс корзиной, будто призывая всех к тишине, и выпалил:

– Позвольте, Арина Филипповна, от чистого сердца, так сказать, прояснить дело! Костя еще и травы собирает.

При мне свидетели, соврать не дадут.

– Травы?

– Именно травы, Арина Филипповна. Для лечебных надобностей. По-ученому - лекарственные растения.

– Это правда, Костя?

– Правда. Собираю и сушу, - сказал Костя.

– А я вам что говорю!
– воодушевился Евграф Семеныч, светясь пьяной торжествующей улыбкой.
– Собирание трав, Арина Филипповна, вселяет в душу мудрый покой и отвлекает мысли от дурного.

– И что же ты сушишь?
– продолжала допытываться Арина, с любопытством присматриваясь к Косте.

Евграф Семеныч опять вскочил:

– Это я вам мигом перечислю.
– Он запрокинул вверх голову, замигал покрасневшими веками, припоминая: - Значит, так: наперстянку, перец водяной, живокость, горицвет весенний, лазорик, баранчики, кровохлебку, волче"

ягодник, тмин, чабрец, козлятник...

Арина слушала не перебивая. Оказывается, эти травы с такими диковинно-загадочными названиями растут и цветут вокруг хутора, в лесах и на лугах, а она никогда и не подозревала об этом. В его словах было что-то особенное и чистое, дорогое ее сердцу, истосковавшемуся по дому. Евграф Семеныч все перечислял, а Костя кивал головою в такт его монотонному, хлипкому, как у подростка, голосу. Много знал трав Евграф Семеныч, названиями сыпал, что из короба:

– ...кузьмичева трава, можжевельник, ятрышник широколистый... мужской... пурпурный, змеевик мясо-красный, ястребинка волосистая, донник...

Наконец со словами: "Сразу-то все и не вспомнишь!" - Евграф Семеныч кончил. Арина долго молчала, потом спросила у Кости:

– Ну собрал, насушил и - что?

– Людям раздаю. Кто попросит.

– Он меня от простуды только и спасает, - вставила Климиха.
– Как расклеюсь, так и бегу к нему в сторожку.

– Сердце заболит, чем станешь лечить его?

Костя быстро взглянул на Арину: о чем она? Помедлил и ответил серьезно, стараясь быть рассудительным:

– Сердечных болезней много, и для каждой свое лекарство. Сгодится ландыш, горицвет либо обвойник греческий, а то и желтушник.

– Полечиться б у тебя. Дорого берешь за травы?

Брови у Кости жестко сошлись на переносице.

– Плату не беру, - передернул плечами.
– Мне это в радость.

– Знаю, что не берешь. Спросила так... с языка слетело. Тебя за сумасшедшего не принимают?

Костя молчал.

– Что с некоторых взять... Не переживай.

Марея нервно отняла руку от щеки, схватилась с места, расправляя оборки на платье и говоря, что пора и честь знать, нагостевалась. Арину слегка задела ее поспешность, но она не стала упрашивать Марею посидеть еще и вышла проводить ее. Давно вызвездило. Вокруггустая тьма. Трепетно желтели редкие огоньки в хуторе, где-то по большаку медленно тек густой сноп света - ехала машина. Марея отворила калитку и обернулась, забелев из-под платка лицом:

– Ты его не задерживай, отпусти.

– А тебе что?

– Сторожует он, ночь темная.

– Отпущу, иди... На дойку рано встаешь?

– В четыре, - нехотя ответила Марея.

– В доярки примете?

Марея усмехнулась, посоветовала:

– Отдохнула б. Лямку на шею всегда накинешь. Невелика честь.

– Без дела не могу. Скучно.

– Тогда валяй. Обрадуешь нашего председателя.

Иных к нам и плетью не загонишь, а ты сама - как птица в силки...

И пошла, зашуршав платьем и больше не проронив ни слова. Арина постояла, подумала: "Чего это она сердится?