Послов словно прорвало.

— Все это мы понимаем, — узрив хитрость новгородского посадника, хмуро проговорил Полгода. — Но мы сами их позвали! Сами дали им дела управительские и суд над злодеями, а кровь пролилась, и мы, яко дети малые, руками разводим, ничего сделать не можем! — перешел на крик посол, тяжело дыша: ярость требовала выхода, и он не всегда успевал подбирать нужные слова. — Хитрим, темную душу в лисью шкуру заворачиваем! Да разве так мы когда-нибудь прекратим разбой! — Полюда кинул злой взгляд на посадника и подождал, что скажет тот в ответ.

Гостомысл молчал. Он без удивления слушал своего посла и ждал, когда тот выскажет все. «Ну, глаголь-глаголь. Я послушаю. Дела вершить все одно буду по-своему», — думал он, глядя на именитого словенина.

Полюда понял, о чем про себя подумал новгородский посадник, но отступать не захотел:

— Менять пора древние обычаи! Они хороши были для тесной общины! горячо проговорил он и посмотрел на Домослава. Тот промолчал. — Теперь живем объединенным племенным союзом, большой страной, старыми порядками не обойдешься. — Полюда перевел возбужденный взор на Гостомысла.

— Вот и начните! — сердито, но явно подыгрывая самому себе, прокричал ему Гостомысл. — Придумай новый порядок и доведи его до всех людей! напевно, как гусляр-сказитель, проговорил он и при этом выразительно глянул и на второго посла.

— Начну! — сорвался опять на крик Полюда. — Но прежде я приведу тебе человека, который трижды укажет на Вадима, — неожиданно объявил он.

Гостомысл вскочил.

— Зачем тебе сие надо?! — загремел он, но тут же замолчал. Он подошел к послу, ласково заглянул ему в глаза и тихо спросил: — Ты что, хочешь дальнейшего кровопролития? Полюдушка, да ты же первый устал от него, — уже примирительно сказал Гостомысл и положил руку на плечо словенина, миролюбиво погладив его.

— Кровопролитие кровопролитию рознь! — угрюмо возразил Полюда, скинув руку посадника со своего плеча. — Ты ныне видишь малое, а я зрю крупное!

Гостомысл покачал головой, отошел от посла и встал, прислонившись спиной к теплому боку печки. «Боги! И когда эти старцы будут мудрыми? Мыслят, яко дети!» — безнадежно подумал новгородский правитель и нахмурился.

— Ты когда был последний раз в Ладоге? — упрямо спросил его Полюда, наблюдая за переменчивым настроением Гостомысла. — Боишься туда нос показывать! — закричал он опять и встал. Медленными, тяжелыми шагами он пошел на посадника, чтобы напомнить ему кое-что, известное им одним.

Но посадник не дрогнул.

— Знаю! — топнул ногой Гостомысл и не дал послу договорить. — Все ведаю, хоть и не бываю там. Ну и что?! — уже тише спросил он и взглядом приказал Полюде остановиться. Тот, верный своей выучке, встал. — Главная наша опора — наши враги! — торжествующе бросил Гостомысл в недоуменные лица послов, с удовольствием прижимаясь к теплой печке; он даже закрыл на мгновение глаза. — Пусть строят себе на забаву свою крепость! — лениво проговорил Гостомысл, хитро поглядев на Полюду и Домослава. — Ныне построят, а завтра… воевать норманнов пойдут, — так же лениво закончил он и уже в душе начал радоваться: «Ну, вот и вся ярость…»

— А пойдут ли? — усмехнулся недоброй улыбкой молчавший до сих пор Домослав. Он видел всю игру Гостомысла, чуял слабость доводов Полюды, но… кто мог поручиться за действия рарогов?

— Ну, ежели далеко не пойдоше, то к ним приидоше, — засмеялся Гостомысл, явно не желая разговаривать с послами всерьез.

— И не жаль тебе ни земли своей, ни людей своих, новгородский посадник, — ужаснулся Домослав. — А я-то думал, ты — человек, а ты яко зверь лютый! — Старый Словении встал. Безысходность дум его сказалась во всем: в осанке, во взгляде, который он бросил на посадника.

— Будешь зверем! — закричал опять Гостомысл, на мгновение забыв о своей роли. — Ты сядь на мое место и по всей правде разбери всех! Давно бы в лешака обратился! — Он отошел от печки, приблизился к послам и, шумно вздохнув, тяжело пояснил: — Ведь у каждого своя правда! Своя!

Домослав с Полюдой недоуменно посмотрели друг на друга.

— Ну, прийдоше они по зову нашему, так не ловчись, не скрывай того, что ведаешь, — вдруг по-стариковски проворчал Гостомысл, оглядев послов, и зло докричал, будто спохватившись: — Ведь чують, что одною дружиною никакого врага не одолеють: все равно пойдут за ополчением! А ополчение кто кликать станет? Я! Ты! И ты! — Гостомысл вошел снова в игру и уже свободно, широкими жестами тыкал пальцем то в одного, то в другого советника. — А что мы сказывать будем ополченцам? — бодро спрашивал он, чувствуя свой верх: Идите под главу варягов, которые токмо себя лелеють?.. Молчите? торжествующе подвел он итог беседе и оглядел поникших послов.

Домослав с Полюдой молча отступили: отвечать было нечем.

— Боги! Как сладка дума о старости! Скорее бы Яга кого-нибудь за мной прислала! — тихо воскликнул семидесятилетний Полгода, тяжело встал и, не глядя на хозяина, первым покинул дом Гостомысла.

Старый Домослав чуть помедлил, слегка поклонился Гостомыслу и молча вышел вслед за давнишним другом…

Ровно год прошел после тех мрачных событий, которые поселили в душе одних злое размышление, у других — затаенную хмурость, а у третьих открытое противодействие. Расширенная и хорошо укрепленная Ладожская крепость, возведенная Рюриком всего лишь за год, вызывала и гнев, и удивление, и восхищение, но никто из ильменских правителей не решался что-либо открыто молвить варяжскому князю по поводу ее появления.