— Подавай-ка ее сюда, старый врун, — заметив хитроватую улыбку на губах верного слуги, благодушно приказал Рюрик. — Заодно с тобой и поедим, медленно, чтобы не раскашляться лишний раз, проговорил князь.

Руги улыбнулся, но упрямо заявил:

— Поесть я с тобой, князь, поем, но все одно не скажу, где твои жены. Руцина убьет меня, а я завтра на празднике хочу побывать, — так жалостно протянул Руги, что рассмешил Рюрика.

— Давно Рюрик так не смеялся. Звонко, заразительно, раскатисто. На обрядовой поляне услышали его смех и, удивленные, повернулись к княжескому крыльцу. Параситы переглянулись, женщины-стряпухи расцвели улыбками, будто на поляне появилось еще одно солнце, а бедный Руги был так счастлив этим порывом неожиданного веселья своего любимого князя, что аж прослезился. Рюрик просмеялся и впервые за эти годы не закашлялся. Старый Руги не поверил своим ушам. Князь дышал возбужденно, но хрипов не было слышно, да и лицо его помолодело, посвежело, порозовело даже. Да и как же иначе?! Ведь месяц серпень на дворе, и такая сухая погода установилась в их новом городе, что ни в сказке сказать, ни пером описать! Руги вытер со щек счастливые слезы и побежал за едой для князя.

А на следующий день рароги-россы, жившие в Новгороде, с восходом солнца поднялись славить Святовита.

Бэрин в своей новой обрядовой одежде выглядел особенно торжественным и величественным. Несмотря на то, что ему шел седьмой десяток, поступь у него была твердая, спина прямая и плечи еще не согнуты. Седые длинные волосы ныне были выкрашены в желтый цвет и, освещенные солнцем, золотились. Он шел медленно и важно, высоко подняв голову, к деревянному храму Святовита, что был выстроен в южной части города, увлекая за собой огромную, празднично разодетую, завороженную толпу. Вот он медленными движениями рук открыл ворота храма, и перед восторженной мужской частью племени рарогов предстал четырехликий Святовит. Солнце озарило лица присутствующих, и все вслед за верховным жрецом троекратно произнесли:

— Да славится вечно мудрость твоя, Святовит!

Бэрин первым вошел в храм и, подойдя к каменному изображению великого божества, заглянул, как всегда; в его знаменитый рог…

А в это время в клети Руцины старшая жена князя рарогов с дочерью обдумывали последние детали своих костюмов. Руцина, возбужденная предстоящим выступлением, советовала Рюриковне пришить к голубому платью облик луны. Жрицы уже вышили на куске льна цветными нитями ясноокую ночную владычицу неба, которая так подходила к новому платью Рюриковны, и девочка наконец согласилась.

— Ну вот… вот так, — приговаривала Руцина, отходя на расстояние и рассматривая костюм издалека. — Теперь все! Ну-ка, пройдись шагом Луны — вот так… — предложила она дочери и сразу же превратилась в надменную красавицу с величественными жестами.

Дочь подтянулась, вскинула голову, отчего ее пышные волосы рассыпались по плечам, и точь-в-точь повторила движение матери. Руцина залюбовалась стройной красавицей дочерью, но, посмотрев на ее рассыпавшиеся волосы, вдруг сказала:

— А вот… волосы мешают… Да! Мешают! А мы их вот этой фибулой сейчас соберем на затылок и вот так… — Руцина проворно подошла к дочери, ловко собрала ее волосы в пышный пучок и заколола их красивой серебряной фибулой на затылке. Затем она отошла от нее и вновь оценивающе оглядела Рюриковну. Вот теперь все! — удовлетворенно проговорила она. — Раздевайся и отдохни немного! А я примусь за свой наряд.

Рюриковна послушно сменила наряд, расколола волосы, положила драгоценную фибулу на маленький туалетный столик матери и, немного подумав, вдруг спросила:

— Мама, а почему ты, христианка, решила участвовать в нашем празднике?

Руцина, держа в руках свое золотое платье с изображением солнца на груди, выпрямила спину и строго посмотрела на взрослую дочь. Рюриковна не сводила глаз с настороженного и озадаченного лица матери — она решительно ждала от нее ответа.

Руцина вздохнула и тихо сказала;

— Я сменила бога, дочь, но не племя, которое дало мне мужа-князя и дочь-княжну. — Она с любовью посмотрела на сосредоточенное лицо Рюриковны, на ее нахмуренные брови и грустно добавила: — Мой бог-страдалец еще займет свое место в сердцах моих соплеменников, я в это свято верю, дочь. Но ты со своей молодой, горячей душой не осуждай ни меня — христианку, ни отца-язычника. На отца ты вообще должна молиться и Святовиту и Христу, решительно заявила вдруг Руцина и в ответ на невысказанный вопрос дочери пояснила: — Он дал жизнь тебе и сохранил ее твоей матери. — Она подсела на постель к Рюриковне, нежно обняла ее, поцеловала в голову и горячо предложила: — Знаешь, сегодня мы с тобой станцуем для него… танец жизни! Вот увидишь, его душа оживет! А это и есть для него начало начал! убежденно воскликнула Руцина, глядя на дочь. — Ведь солнце — основа жизни днем, а луна дает нам свой свет, свои сны и свою мудрость ночью. Ведь когда-то наши предки жили на ней, как говорят древние легенды. Вот и соединим начала двух светил в одном танце! Он поймет! Он не может не воспрянуть духом после этого! Ты поняла мое желание?

Руцина тряхнула рыжеволосой головой, представляя себя вместе с Рюриковной в их новом танце. Но это будет не тот танец, о котором просил Бэрин. Хотя… может, именно на богатую выдумку Руцины и понадеялся верховный жрец, когда послал Эфанду к старшей своей сопернице…

Рюриковна выглянула в маленькое оконце и подняла глаза на солнце. Дневное светило стояло еще высоко и еще жаром обдавало новгородскую землю. За окном желтели березы, краснели осины, пылали яркими гроздьями рябины и тихо шелестели разноцветной листвой задумчивые клены…

На обрядовой поляне уже приступили к жертвоприношению в честь Святовита, и длинной вереницей потянулись рароги-варяги с дарами к параситам верховного жреца. Первым вышел в центр поляны Рюрик — он вел на поводке бурого скакуна с завязанными глазами.

— За победу впереди, за победу позади прими, Святовит, дар от князя рарогов! — медленно сказал он и передал драгоценную уздечку параситу Кору…

А в другой клети княжеского дома готовилась к вечернему выступлению Хетта. Смуглолицая стройная кельтянка с распущенными черными волосами, облаченная в красный сарафан и коричневую кожаную сустугу, плотно облегавшую ее стройную еще фигуру, сидела на маленьком стуле с кантеле в руках и, перебирая короткие струны, тихонько напевала древнюю кельтскую песню. Она не давала пока еще волю своим чувствам, а лишь перебирала в памяти множество легенд, положенных на собственную мелодию, и искала среди них ту, которая больше всего отвечала бы пожеланию Бэрина. И вот в памяти Хетты всплыл поздний вечер и бабка-кельтянка, напевающая легенду о Руге, смелом и отважном витязе, предводителе кельтов, попавшем на чужбину и тосковавшем по родным степям, о том самом Руге, который нашел в себе силы собрать на чужбине новое войско и пробраться к себе на родину. «Да, — решила Хетта, надо пропеть Рюрику эту легенду, но не всю…» — и стала думать, какие четверостишья включить, а какие не пропевать, чтоб не ввергнуть князя снова в ненужное смятение…