Кентон смерил его беспристрастным взглядом:

– Помнишь, когда я заработал этот шрам?

Аннев помнил.

– Три года назад. До того, как к нам пришел Титус и начались Испытания суда.

А еще в этот год он крепко сдружился с Терином, а Маюн начала обращать на него внимание.

– Точно. Я как раз начал брать уроки у мастера Дюварека. Я и еще кое-кто.

– Да-да, – подхватил Аннев, – помню, я тогда чуть с ума от зависти не сошел.

– Ты завидовал?

– Конечно. Дюварек ведь был моим кумиром. Его чаще всех отправляли на задания, он столько всего повидал и путешествовал по таким местам, которые мне и во сне не снились. А еще ему всегда сопутствовала удача.

– Это уже не так.

– И правда, – признался Аннев, осознав, что сморозил глупость. – Но если мы доставим его в Шаенбалу вместе с жезлом, получится, что задание он все равно выполнил.

– Возможно, – сказал Кентон. – Я и не знал, что тебе нравится Дюварек. Его мало кто любит: он слишком много пьет и слишком скрытен. Но Академия неспроста посылает его за артефактами чаще остальных. Сражается он получше Эдры, просто не кричит об этом на каждом углу и ненавидит учить шалопаев. Поэтому его и назначили тренером для знающих дев.

Причин сомневаться в его словах Аннев не видел.

– Вообще-то, репутация у него испортилась только после…

– После моего шрама?

Аннев кивнул, а Кентон с негодованием продолжил:

– Дюварек всегда был очень внимательным и ответственным. И шрам я получил вовсе не на тренировке.

– Но ведь это случилось во время урока?

– По-моему, я уже об этом сказал.

– Так объясни толком, что произошло?

Кентон свирепо глянул на него и процедил:

– Это никого, кроме меня, не касается. – Он тряхнул головой. – К тому же я говорил о другом. Так вот: Дюварек тогда согласился давать уроки двум ученикам. Старейший Винзор выбрал меня, а госпожа Кьяра – Маюн.

– Маюн? – Аннев на долгий миг потерял дар речи. – Но я… она мне этого не говорила.

– Неудивительно, – ледяным тоном произнес Кентон. – Полагаю, она и обо мне никогда не говорила.

Потрясенный Аннев лишь помотал головой.

– Так я и думал. Она ходила на уроки только полгода, а потом… перестала.

– И не возвращалась?

– Нет. Ушла сразу после того, как мое лицо украсил шрам.

Аннев машинально подсчитал кое-что в уме и сообразил, что их отношения с Маюн начали стремительно развиваться как раз после этого несчастливого события. Он почувствовал, как нутро свело судорогой, а смотреть в глаза Кентону стало почему-то совершенно невыносимо.

– Так вы тогда… – начал он, пытаясь облечь мысль в слова. – То есть она…

– Она – нет. – Голос Кентона перешел в едва уловимый шепот. – Но я – до сих пор.

Некоторое время они ехали молча, сосредоточенно глядя вперед, на прыгающий луч фонаря.

– Ты думаешь, она перестала с тобой тренироваться из-за твоего шрама.

– Из-за него, – угрюмо пробормотал Кентон. – Она скривилась от отвращения, когда его увидела. Наверное, с тех пор она даже ни разу на меня не взглянула.

Анневу стало еще хуже. То, в чем он с таким упорством отказывался себе признаваться, было правдой. Если Маюн отвернулась от Кентона из-за какого-то шрама, он сам на что смеет надеяться, с одной-то рукой?

«Она не должна узнать, – твердил он про себя. – Другого выхода нет. Она ни за что не должна об этом узнать».

– Ну и что? Вам было всего четырнадцать, – снова заговорил Аннев, когда эмоции утихли. – И занимались вы вместе всего с полгода. Неужели за это время вы успели сблизиться?

Не дождавшись ответа, он все-таки осмелился поднять глаза и посмотреть на аватара.

Кентон пробуравил его тяжелым взглядом:

– Ты знал, что знающие жены используют специальные травы, чтобы не забеременеть?

Аннев отшатнулся, инстинктивно натянув поводья. Лошадь остановилась.

– Как я уже сказал, – прошептал Кентон, – у каждого из нас есть причины ненавидеть друг друга.

И, пришпорив коня, поскакал за Фином.

Они остановились у городских стен, по сенью кривого шишковатого дуба, одиноко стоящего в зарослях папоротника. До восточных ворот отсюда было менее полусотни ярдов. По знаку Аннева все трое спешились и, привязав лошадей, принялись вооружаться.

Пока Кентон крепил на спине перевязь с мечом тачи, Аннев, стараясь не глядеть в его сторону, обвязал вокруг талии ремень, на котором с одной стороны висел меч, с другой – топор. Фин же вооружился до зубов: на предплечьях – металлические наручи со спрятанными внутри метательными ножами; на поясе – смотанная кольцами гаррота и два каких-то мешочка; за спиной – два трехфутовых пернача. Довершали экипировку шипованные налокотники и кожаные перчатки.

– Я думал, мы делаем ставку на незаметность?