Оставалось завершить начатое.

Дорога заняла три часа. Не так долго, как я думал.

Старое пижонское ранчо было сожжено дотла. Некоторые деревья и кусты поблизости тоже сгорели, но дальше огонь не пошел.

Я въехал на широкую проплешину, служившую стоянкой для автомашин, и заглушил мотор.

Потом включил громкоговоритель.

– Прррт? – сказал я в мегафон. – Пррт?

День безмолвствовал.

Я открыл дверцу и вылез наружу. Обошел автобус и достал огнемет. Потом вернулся к радиатору машины.

Орри как раз подходил к руинам конюшни. Я предвидел это. Он должен был вернуться.

Он разыскивал детенышей. Он искал свою семью, свое племя.

– Орри! – крикнул я. – Это я, Джим! Иди сюда! – Нужно было, чтобы он приблизился на расстояние выстрела.

Червь остановился и посмотрел на меня. Подозрительно скосил большие черные глаза, вращающиеся независимо друг от друга.

– Подойди сюда, Орри, я отправлю тебя к Джейсону!

– Прррт? – спросил он.

– Пррт, – ответил я, опускаясь на одно колено. – Иди сюда, детка. Иди к Джимми.

Это сработало. Орри скользнул навстречу. Но в последний момент заколебался. – Прр-рррт?

– Все в порядке, детка. Я знаю. Они ушли и бросили тебя одного. Ты голоден, да?

Он наполовину приподнялся. Бросает вызов?

Нет, скорее это вопрос.

Хторр опустился на землю, решив довериться мне.

И заскользил вперед.

На какую-то долю секунды я испытал искушение – отложить огнемет, подойти к червю, обнять и почесать позади глаз. Какую-то долю секунды я снова любил его.

А потом я все-таки поднял огнемет – и отправил его прямиком в ад.

Орри вздохнул, взвизгнул от удивления и ярости, потрясенный предательством. Пламя с ревом окутало его. Он кричал. Он корчился, и катался, и визжал, и умер. В какой-то момент его крики стали почти человеческими. В какой-то момент я почти пожалел о том, что сделал.

Но это чувство прошло.

Долг был уплачен.

Я по-прежнему не знал, что случилось с Томми. И не думал, что когда-нибудь узнаю.

Я закинул огнемет за спину и пошел к автобусу, оставив позади сгоревшее тело Орри.

Через двадцать минут я был уже на скоростной автостраде.

Я пролетел две сотни миль, прежде чем съехал на обочину, остановился и дал наконец волю слезам.

Сидел, и плакал, и жалел, что у меня не хватает мужества вышибить и свои мозги тоже.

Через какое-то время я перестал плакать. Слез оставалось еще много, очень много, но для них еще не пришло время.

Это не имело значения. Я знал, чем займусь. Я собирался ехать и убивать червей, ехать и убивать – пока один из них не убьет меня.

Хоть какое-то дело.

А потом, закончив с торгом, мы погрузились в печаль.

В депрессию.

Эта часть процесса была ограничена строгими рамками. Форман попросил нас отодвинуть стулья к стенам и ходить по кругу в центре зала. Меня он отослал к остальным курсантам.

Некоторые, проходя мимо, дружески хлопали меня по плечу. Другие отводили глаза. От стыда? Испуга? Не знаю.

Мы медленно кружили по залу. Круг за кругом, круг за кругом. Не слышалось никаких звуков, кроме шарканья подошв. Таково было условие – просто ходить, не пытаясь понять зачем. Не думать. Не разговаривать. Просто походить некоторое время по кругу и дать возможность своим чувствам выйти на поверхность.

Я заметил, что свет потускнел. Ненамного, но теперь в зале было уже не так светло.

– А теперь, – сказал Форман, – вы можете выпустить это из себя. Наград не будет, если вы удержите это в себе. Всю вашу ярость. Всю печаль. Все горести.

И продолжал: – Помните, вам говорили: «Ты недостаточно хорош», или «Мне жаль, но тебе просто не повезло», или «Разве мы не можем быть просто друзьями?». Что вы при этом чувствовали? Вспомните.

В чем смысл?

– Подумайте о возможностях, которые вы упустили. О девушках или юношах, которым вы не сделали предложения. Об упущенных шансах. Об акциях, которые вы не купили. О деньгах, которые не сберегли. Об учебе, которую вы бросили, об экзаменах, на которых вы провалились, о продвижении по службе, обошедшем вас стороной.