Я ему не помогал, и дело тут было не только в моём нежелании или неумении. Пока князь, стреножив коней, деловито расчищал место для стоянки, я был занят более важным делом - стоя на коленях у самой кромки воды, я старательно смывал с лица липкий пот, стараясь при этом не слишком заметно стучать зубами. Несмотря на летний зной, холодный озноб пробирал меня до костей - меня одновременно трясло и морозило, да ещё и растревоженная несколькими часами пути, рука теперь на малейшее движение отзывалась резкой и дергающей, словно от гнилого зуба болью...

– Что ты там делаешь, волчонок? Беседуешь с водяницами?!
– уже покончивший с бивачными хлопотами князь подошёл ко мне. Присев рядом, он пристально взглянул на меня и тихо осведомился:

– Болит?

– Немного...- соврал я как можно убедительнее, но это не помогло - князь уже взял мою левую руку со словами:

– Я лишь посмотрю.

Я, конечно, был против осмотра и так нестерпимо разболевшейся руки, но моего ответа Демер дожидаться не стал - он тут же начал быстро снимать с моей руки плотную, многослойную перевязку, и через минуту работа грандомовского пса предстала перед ним во всей красе. Рваные раны чередовались с глубокими -- до самой кости -- прокусами, а запястье с неподвижными и скрюченными, точно в судороге пальцами, было подвёрнутым и закаменелым. Демер внимательно осмотрел его и покачал головой:

– Неудивительно, что ты сам не свой. Теперь это уже не рука, а самый настоящий огрызок: легче отрезать, чем исправить!

Я косо взглянул на князя и, шепнув:

– Ничего: заживёт как-нибудь, - попытался высвободить свою кисть из его рук. То, что мои дела идут совсем не ладно, я понимал и так -- без всяких подсказок со стороны, но длинные и гибкие пальцы Демера сомкнулись на моём запястье, словно стальные клещи:

– Нет, волчонок: калекой ты не останешься. На самотёк я это дело не пущу!
– лицо князя застыло в глубокой сосредоточенности, и уже в следующий миг я оказался прижат лицом к раскаленной солнцем речной гальке. Демер начал крутить мою зацепенелую кисть. Его пальцы глубоко прощупывали запястье и впивались в даже самые мелкие, налитые болью, жилки. Я сдавленно зашипел, но князь, коротко бросил:

– Терпи!
– и начал распрямлять мои застывшие пальцы. Стараясь не закричать, я до скрежета сжал зубы и, дрожа всем телом, некоторое время ещё сносил его пыточное лечение, но когда под демеровскими руками у меня захрустели кости, я не выдержав, заорал во всё горло и провалился в спасительную темноту!..

... Князь разбудил меня уже на закате: открыв глаза, я обнаружил, что он устроил меня у костра, накрыв сверху своей курткой. Меня по-прежнему сильно знобило, но кисть и предплечье больше не болели... Точнее, они полностью онемели! Я зло взглянул на свою, ставшую в одночасье чужой и неподвижной руку, которую теперь до самого локтя скрывала чёрная замша перчатки с тонкими серебряными кольцами на фалангах, а Демер, перехватив мой взгляд, тихо предостерёг:

– Только не пытайся снять её, иначе всё лечение пойдёт коту под хвост!

После он велел мне выпить какую-то настойку и вручил кусок хлеба с сыром:

– Съешь всё дочиста, а после мы с тобой потолкуем.
– - Не произнеся больше не единого слова, Демер повесил над огнём котелок, из которого доносился острый, режущий глаза запах. Устроившись на корточках у костра, он начал палочкой помешивать своё непонятное варево, молча наблюдая за мною. То и дело, поёживаясь под его пристальным и каким-то изучающим взглядом, я без особого рвения, принялся расправляться с полученным пайком, а когда нехитрый ужин был всё-таки мною осилен, Демер опять пристально взглянул на меня своими зелёными, ледяными глазами и заговорил:

– Повторять свои слова по два раза я не привык, поэтому слушай меня внимательно, волчонок! Твоя прежняя жизнь закончилась раз и навсегда, так что чем быстрее ты о ней забудешь, тем лучше. Приметив тебя, я разорвал твою связь со скрульской стаей, так что теперь ты не безродный приёмыш у них на побегушках, а один из моих сыновей, и воспитывать тебя я буду соответственно.

Я исподлобья взглянул на висящую у него на шее золотую стрелу и, обхватив колени здоровой рукой, настороженно ссутулился, а Демер, словно прочитав мои мысли, тут же холодно усмехнулся:

– Что, волчонок, не хочешь быть княжичем? Боишься меня?
– он снял с огня котелок и, плеснул из него в заранее приготовленную плошку густое варево.- Правильно боишься! Если бы тот "Волколак" сегодня всё же прыгнул на меня, то умер бы в одно биение сердца, да к тому же не один, а со своим непутёвым приятелем. Такие глупости я не прощаю.

Услышав это откровение, я помертвел, а князь подул на гущу в плошке и, как ни в чём не бывало, продолжил:

– Ты правильно повёл себя сегодня утром, да и во время Рюнвальда неплохо держался: у тебя хорошие задатки, но есть и одна проблема. Вопиющая, ничем не замутнённая безграмотность всё сводит на нет, а твои выговор и раскрас годятся лишь на то, чтобы пугать ими лендовцев! В Триполеме, который вскоре станет твоим домом, такой вид вызовет лишь недоумение, да и вести себя там ты будешь должен не как дикий зверёныш, а как достойный отпрыск знатного рода. На такую переделку потребуется время, но кроме возни с тобой у меня есть и другие дела, так что переучивать тебя я начну уже с завтрашнего утра, а сегодня сведу твою волчью масть. Мне и самому интересно взглянуть, что за нею прячется...

Услышав, что из-за княжеской прихоти мне вот-вот предстоит остаться без узора, который как для меня, так и для моих отцов был символом гордости и чести, я отчаянно замотал головой:

– Только не это, старшой! Не надо его вытравливать!

А Демер подошёл ко мне с плошкой в руке и, сев рядом, нравоучительным тоном заметил:

– Во-первых, Виго: не старшой, а отец - привыкай. А во-вторых...
– и тут он неожиданно и резко щёлкнул пальцами, - Замри!

Из-за его приказа мои мышцы мгновенно утратили гибкость и стали деревенеть, но я, хоть и с трудом, всё же выдавил из себя: