После вашего ухода мне было плохо, – писал он, – такое иногда со мной бывает. Мне хотелось заплакать или спеть грустную песню. Я стал рыться в чемодане и нашел конверт.

Этот конверт сейчас в ваших руках, но, пожалуйста, вы его не читайте. Это письмо от девушки, с которой мы давно разлучились, она вышла замуж не за меня. В этом письме есть фотография, на которой она сидит, поджав колени. Когда я посмотрел на эту фотографию, то понял, что никогда больше ее не увижу. У меня больше нет сил жить, храня этот конверт. И зачем жить, если моя любовь все равно бессмертна? Поэтому я ухожу. Никто не виноват в моей смерти, я делаю это по собственной воле и все. Передайте ей все мои стихи и особенно последнее, которое я написал перед смертью, как Есенин.

Адрес на конверте.

На втором листке было последнее стихотворение. Листок обыкновенный, тетрадный, в клеточку. Слегка измят с нижнего края.

Не знаю, было ли это стихотворение хорошим; во всяком случае, оно было на голову выше всех его прочих опусов. Может быть, близость смерти делает любую чепуху настоящей вещью; близость смерти все заряжает реальностью и делает мягкое – монументальным – как взгляд горгоны. «Пусть он хотя бы раз в жизни напишет хорошее стихотворение» – именно такими были слова заклинания. Хотя бы раз в жизни. Раз в жизни. Именно это словосочетание решило все дело. Он написал и умер. Так и должно было случиться.

Но как я, с моим опытом работы, с моими мерами безопасности, так точно рассчитанными и столько раз проверенными – как я мог допустить такой элементарный прокол? Ведь в заклинании нельзя употреблять слово «жизнь» или слово «смерть». Нельзя!!! И именно мне это известно лучше всех. Какое затмение нашло на меня в тот момент?

Ни одного несчастного случая за пять лет и три смерти подряд. Это не могло быть совпадением. Уж в совпадениях-то я разбирался. Это могло быть только одним.

Только одним.

Я так испугался, что на лбу выступил пот.

Только одно. Это означало только одно. Некто, гораздо более сильный маг, чем я, использует меня в своих целях. И сейчас его цель – убивать. Я не знаю зачем он это делает и кто будет следующей жертвой. Но я знаю, какой ход сделаю в ответ.

Я больше не произнесу ни одного заклинания до тех пор, пока не найду его и не научусь быть сильнее его. Даже если на это уйдет вся жизнь. Я больше не буду игрушкой в его руках.

Прочитав стихотворение еще раз, я убедился, что поэзия слишком сложная вещь даже для волшебника. Поэзия это и есть волшебство, это одна из форм волшебства.

Предсмертное стихотворение было лучше других, но все же плохим. До Есенина ему было далеко – как карандашу до Останкинской башни.

Потом меня осенило: а вдруг он не умер? Вдруг он передумал в последний момент или неудачно вскрыл вены? Вдруг оборвалась веревка или случилось еще что-нибудь неожиданное? Я набрал номер и мне ответил незнакомый голос. В квартире была милиция и они хотели со мной побеседовать.

– Зачем? – глупо спросил я.

– Мы хотим отдать вам собаку. У нас нет фондов, чтобы такую кормить.

Милиция беседовала со мной два раза и оба раза это были в основном формальности. Обстоятельства смерти были предельно ясны. Мне пришлось показать этим людям записку, адресованную мне, и тетрадь стихов. В его чемодане они нашли дневник. Из дневника было ясно, что усопший страдал периодическими приступами сильной меланхолии и имел суицидальные склонности. Так это называется. Потом меня оставили в покое.

Огромная собака теперь жила со мной. Когда она стояла рядом, мне было не по себе: ее морда была на уровне моего локтя. Ходила и бегала она с грацией крупной лошади. Когда ей что-то нравилось, кончик хвоста загибался вверх. Иногда она лаяла – звук был таким низким, как будто взяли самый нижний аккорд на церковном органе. Звучало это как очень громкое «гу».

Через пару дней я ее сплавил, временно отдал двоюродному племяннику Боре, который был глуповат, жил в деревне и пытался разводить свиней. Большая собака его устраивала.

В последнюю встречу милиционер спросил меня о моей профессии. Он пытался понять какова была связь между мной и мертвым.

– Поэт, – соврал я.

– Вы этим зарабатываете на жизнь?

– Нет, не зарабатываю. Но должен же кто-то двигать культуру.

На этом от меня отстали. Я вышел на балкон и смотрел как удаляется долговязая фигурка человека в штатском, который только что задавал мне вопросы.