XII

Кривой покачивается и твердит заученную Кузькину молитву:

– "Лягу я, раб божий Яков, помолясь, встану благословясь, свежей росой умываюсь, престольным полотенцем утираюсь. Выйду из дверей в двери, из ворот в ворота, в чистое поле, к морю-окияну..."

По телу разливается слабость, в глазу рябит, но язык шевелится:

– "На море-окияне, на острове буяне белоручьевои камень лежит, а на камени том престол господний. Божья матерь со всей силой небесной велит мне, рабу божьему Якову, белого воску взять, как в путь сбираться, або в суд итти, або к князьям-боярам, або к православным хрестьянам... хрестьянам..."

Кривой запинается и холодеет: другим Кузька дает молитвы против суда, а сам получил четыре года арестантских рот, - но ему тут же вспоминается случай с Обрубком, и слова вновь толпятся на язык:

– На чем это я? На "хрестьянам"... "Становлюсь я на медную землю, закрываюсь чугунной крышкой и девятью дверями, запираюсь десятью замками, отсылаю ключи кит-рыбе. Никто не найдет, никто не возьмет. Тот найдет, кто окиян-море перейдет, песок пересчитает. Найти найдет, а взять не возьмет: встречь ему два колдуна, два еретика, две колдуницы, две еретицы-от всего защита: от черной немочи, от пречудной девицы, тоски и судейской напасти. Аминь".

Всю ночь Кривой то и дело вскакивает, прислушивается и глядит на лампу. Арестанты спят тревожно: одного заковывают во сне, другого ведут на суд, третьего душит похожими на свечки пальцами покойный грек.

Стучат зубы, вскидываются головы, блуждают глаза...

"А как осудят, что тогда?" Кривой бесшумно сползает с нар, тянется к иконе, глаза которой кто-то выковырял гвоздем, падает на колени и по-простецки доказывает богу, как тяжело ему в тюрьме, как мало у него сил, как жалеет он, что пошел на последнюю кражу.

В глубине двора всхлипывает звонок. Надзиратели топают в коридорах и ключами стучат в двери.

– Поднимайсь! Поднимайсь!

Арестанты выстраиваются на середине камеры, а после проверки спешат на коридор и гремят умывальниками.

От слабости и злых сонных голосов к горлу Кривого подкатывает удушье, в виски стучит. Оп бредет в угол, садится на пол и прижимается к стене.

– Ты, Яков, на меня не серчай, - говорит ему Клочков.

– Я ничего... скорей бы уж... Тошно мине...

– А ты съешь хлеба с сольцой да чаю выпей.

– Нет, не стану я, лучше поговею. Ты возьми мой хлеб себе. Крал я, это ты верно, а какой я арестант? Помру тут, как грек помер.

Кривой старается не глядеть на пьющих тай арестантов.

– Эй! Кому на суд?

Кривой вскакивает на сомлевшие ноги, крестится и суеверно бормочет:

– Дай бог не оправдаться.

– Кривой, что получишь от судьев, привяжи к хвосту коня, а то сам не донесешь!

Кривой на ходу горбится, за воротами тюрьмы видит свои сани, лошаденку и неловко, как чужой, кланяется жене.

– Не отставай, не отставай!

Под ногами скрипит облитый светом мглистого солнца снег. В глазу мигает.

XIII

В суде Кривой ерзает по полу ногами и отвешивает столам поклон. Руки и нижняя челюсть его дрожат, над пустой глазницей бьется жилка. Он боится потерять нить мыслей, не сводит с судей мигающего глаза и бормочет:

– Не брал я, вот истинный бог... куда я в такое дело годен? Старый, вы поглядите только...

Сердце его то скачет, то останавливается и нудно ноет.

Он не узнает свидетелей, водит из стороны в сторону головой, садится и, понуждаемый шопотом конвойного, встает.

Судьи как будто поддакивают ему, но он не верит им, до боли дёргает себя за бороду и ждет самого страшного:

кто-то из судей вот-вот встанет, заговорит о нем, а потом крикнет:

"Четыре года арестантских рот!"

Судьи шевелятся и встают. "Ой, сейчас". Кривой еще раз захлебывается Кузькиной молитвой, тянется к упавшей на пол шапчонке и видит пустые столы. Зеленое сукно сливается с красными и голубыми пятнами большого царского портрета. У пустой глазницы жилка уже не бьется, а скачет и больно дергает что-то в голове. "Ой, что это?" Далеко, кажется за стеной, дребезжит звонок.

– Суд идет!

Стена шарахается от Кривого и шипит:

Ш-ш-ш...

В глазу все сливается-на зеленое сукно ползет белое, черное, мутное.

– Встань, старик.

Кривой вскакивает, кланяется и отчетливо видит: из-за столов все глядят на него.

Судья о цепью на шее читает что-то и садится. Шашки конвойных падают в ножны:

– Жж-ик!
– и наступает страшная тишина.

– Выходи сюда.

– Что? Не виноват я! не виноват!
– кричит Кривой.

– Да оправдали тебя...