Шрифт:
А баба все причитает и взмахивает руками. Платок ее то касается земли, то взлетает. Обрубок глядит в землю.
Присудили не надолго
Разольется пять раз Волга...
Лотошник хочет подхватить припев, но грек дергает его за рубаху и молит:
– Ны пой, Васа: карцур заберут, а меня таска, со таска. Как одын камара останусь?
– Попеть хочется, - оправдывается- Лотошник.
– Таска меня...
– Ну, не буду, не буду. Экий ты...
– Кончай прогулку!
Обрубок косится на плачущую жену. Арестанты гуськом скрываются за дверью и уносят в камеру хриплый плач и веселый припев Кузьки:
Январь-февраль-март-апрель,
Январь-февраль-март-апрель...
IV
Молнии золотом оплескивают тюрьму. В камере нечем дышать, а грек лежит под суконным, бушлатом, стучит зубами и бормочет:
– Бура, гароза, гароза йдот.
С воли доносится скрип тяжело нагруженной телеги.
– Хлеб с поля везут, -мечтательно бормочет Кривой.
– Молчи ты о своем поле!
– В такую пору на лошадей ходить хорошо, -говорит конокрад Усов.
– Сядешь при лужке, в лесочек, рявкнет гроза, снимаешь с лошади путы, садишься на нее, на голубушку, и гонишь. Не догонят.
– То-то тебе ногу выкрутили. В грозу все воровал?
В окна врывается ветер, кружится по коридору и гудит в отдушниках. В нижнем этаже с дребезгом захлопывается окно. Вспыхивает молпия, грохочет гром, по крыше барабанят относимые ветром капли дождя. Арестанты забываются," а грек ловит ртом воздух, ерзает головой по подушке, вскидывает к сверкающим молниям руки и в отчаянии хрипит окну, грозе и богу:
– Бей, убивай, не надо болшь... Ну, бей! А-а-а... Бей, проклятий! Не хочу...
Клочков сползает с нар и спешит к греку:
– Ты что это? Слышь, молчи. Не надо так. Кого клянешь? Кончина, поди, подходит к тебе, а ты чего? Ты призывай бога, молись. Как не умеешь? Я научу, слушай...
Грек вскакивает на колени:
– Шито, малитва? слихал, слихал...
Клочков следит за его сухими руками, за вздрагивающим при раскатах грома лицом и шепчет:
– Христос разбойника простил, помнишь?
– Оторвись!
– взвизгивает грек и зовет: - Куза, Васа, Васа!
– Да Христос с тобой, -успокаивает его Клочков и будит Лотошника: - Василь, Василь, греку худо, слышь!..
Лотошник глядит на окна и идет к греку:
– Чего ты?
– Васа, ты товарыш, Куза товарыш, как братья мои...
Помирать я...
– Зачем помирать? Вот выдумал.
– А Куза, позови Кузу, -тревожится грек.
– Кузя в карцере песни поет.
– Та, та!
– кивает грек и указывает на Клочкова.
– Эта пришел и сё самотрит, самотрит.
– Уйди, святой, -говорит Лотошник Клочкову и утешает грека: -Умирать успеешь еще. Отбудешь арестантские роты, я отбуду каторгу, ахнем с тобою дельце и подадимся в Персию инжир есть, поправляться. В твою Грецию махнем. Выпей воды.
– Та-та-та... сё, сё Хроций, Хреций...
Грек роняет чайник, комкает рубаху и царапает сведенными пальцами грудь. Лотошник видит на его гуоах красную пену, ютдается к двери и стучит в нее:
– Фельдшера! Фельдшера!"
Камера оживает, в коридор врывается гул шагов, щелкает замок, и на пороге появляется старший:
– Кому тут фельдшера?
– Человек помирает, -отвечает Лотошник.
– Не ищи приключения.
Старший трогает грека за ногу:
– Попандуполо, слышь? Попандуполо...
Веки грека обнажают белки, смыкаются и дрожат, как на огне.
V
Кривой решил подслушать молитву Кузьки и борется с дремотой. Вместе с ним крепятся парни, поранившие в драке стражника, два крестьянина, которым на базаре в сдаче кто-то всучил по фальшивому полтиннику. Кузька видит это и ярится. Дурачье! Двенадцать лет тому назад его самого одурачили этой молитвой. Сколько вытерпел он с тех пор! Его били в сыскных, на базарах и ярмарках, в волостных правлениях, в участках. Били все, у кого была сипа, били кулаками, камнями, ножнами шашек, ключами, нагайками. Били словами, намеками на правду, справедливость и закон. Десятки раз допрашивали его, четыре раза судили. И ни один судья не узнал в нем Кузьку Хмару, бывшего батрака, который крал и чувствовал, что погибает, шел на кражу и мечтал о том, что вот он украдет, купит за Кубанью земли, женится, будет сеять хлеб, драть в горах диких пчел, ходить за форелью. Ведь в миллион раз лучше пахать, сеять, чем воровать, быть в руках полицейских, сыщиков, приставов, урядников, скупщиков краденого, надзирателей и начальников тюрем. Это петля, могила. И не убежать от них Кузьке: оплела паутина неудач, суды, надзоры. Нет, не жить ему за Кубанью, не есть своего хлеба!
Кузька закрывает глаза и думает: "Игру бы хорошую затеять, что ли". Хорошо выигрывать, глядеть на взволнованные лица, притворяться спокойным и быть скупым на слова. Быстро летит время, в виски стучит, голос любовно, как горец лошади, шепчет в уши: "Не горячись, тише, тише", - и вдруг гаркнет: "Несись, по кушу, по кушу! Так! Так1 Еще!" И опять ласково шепчет: "Ша-ша, тихо, тихо, сорвешься". Кузька поднимает голову, зовет Обрубка в угол, садится рядом с ним и шепчет: