Кривой сдвигает брови: нет, не может Кузька знать дельной, помогающей арестанту, молитвы. Куда ему?

Он до пены на губах ненавидит конокрадов, всех задирает, у новичков отбирает последнюю копейку.

– Что-то мине не это. Вы вправду?

– А ну да! Давай возьмем, на троих дешевше выйдет. А?

– Неохота на пушку итти.

– На пушку? Ну, как хочешь, а мы возьмем. Кузька, иди сюда!

У изрытого оспой Кузьки вдоль щеки сизеет шрам.

Он идет так, будто собирается ударить кого-то и, не дослушав Обрубка, скупо соглашается:

– Можно...Сколько дашь?

– А пособит?

– Не ты первый.

– А ты почем за молитву берешь?

– Со своих не много: пять фунтов сахару и фунт махорки.

– Что ты? Где у меня такие деньги?

– Мерин моего деда лучше врал, да сдох.

– Да ей-богу, ты постой...

– Не выгодно стоять. Скупишься?
– выпрямляется Кузька.
– Хочешь, как сказал?

Кузька медлит немного и горячится:

– Не хочешь? Ну тогда семь фунтов сахару и два фунта махорки. Хочешь? А то еще прибавлю.

Обрубок потеет и соглашается:

– Ладно уж...

– Вот, в другой раз не брыкайся. Молитву получишь питом. Так?

Обрубок кивает, и Кузька зовет грека играть на семь фунтов сахару. Они садятся друг против друга на одеяло, Кузька, наклонив голову, не сводит глаз с мелькающих рук грека. Он играет осторожно, затем удваивает ставку, выигрывает раз, выигрывает два.

Пальцы грека двигаются медленнее, а голос Кузьки твердеет, звенит. Обыграв грека, он втягивает в игру других, выигрывает деньги, самодельную бритву, сахар, чай, обувь, белье, платье. Ему везет. Движения его точны и стремительны. Он будто не замечает, как сменяются проигрывающиеся, холодно спрашивает:

– Еще? На сколько? Что? Моя. На что играешь?

Ставь на кон... режь... моя... Чист? Или еще? Уходи.

В долг не играю. Не занимаю... Ты? Садись...

Возле него ворох вещей. Он обводит взглядом камеру и кричит:

– Кто еще? Налетай! Не хотите? Дело ваше, счастье наше.

Он щедро платит хозяину карт проценты с выигрыша, тут же выигрывает эти проценты, меняет казенное холщевое белье на только что выигранное вольное, надевает сатиновую рубаху, диагоналевые брюки, прячет деньги, в изголовье складывает вещи, закуривает и ложится на нары. Все глядят на него и шепчутся:

– Вот везло-то.

III

Арестанты гуськом ходят по выбитому ногами каменному кругу на тюремном дворе. Из-за стены им виден телеграфный столб и макушка побуревшего холма.

– Кругом арш!
– командует надзиратель.

Арестанты оборачиваются и идут по кругу в другую сторону.

– О-о, гляди, гляди!

На холме появляется баба в розовой юбке и в голубом платке. Она из-под руки вглядывается в арестантов, срывает с головы платок и по-деревенски плачет.

– Эге, птица голосистая!..

– Чья это?

– Моя, - угрюмо говорит Обрубок.

– Покажи ей кулак: чего она распелась тут?

Обрубок машет жене рукой и свирепо шипит:

– Иди, иди отсюда!

Баба плачет громче и то скрывается за стеной, то выплывает из-за нее. Ветер треплет ее платок и доносит слова:

– Де-эточки-и малы-е-еэ...

– Э-э, чорт!

Кузьке тошно: однажды сестра вот так же причитала над ним. Он вспоминает родную хату, огород, грозит жене Обрубка кулаком и кричит:

– Замолчи, холерра!!

– Цыц, а то в карцер!

– А чего она ревет?

В дверях появляются начальник тюрьмы и старший надзиратель.

– Кто кричал? Ага, в карцер!

– За что?

– За то, что кричал.

– А ей можно?
– указывает Кузька на бабу.
– Воет, хоть картину с нее пиши.

– Ты разговаривать? В карцер!

Надзиратели волокут Кузьку в тюрьму, и вскоре из окна полуподвала вырывается гул шагов, брань, треск захлопываемой двери и крик:

– Остынь!

– Ладно, остыну!
– из карцера кричит Кузька и ухарски запевает:

Двор широкий, нету кочек,

Зато много одиночек!...

Январь-февраль-март-апрель,

Январь-февраль-март-апрель...

Надзиратель выносит лесенку, взбирается по ней к окну карцера и запирает его на толстую железную заслонку:

– Пой, хоть лопни!

Нету счастья, много горя,

Конвой ходит в коридоре...

– Эх, отведет Кузька душу!
– с завистью говорит Лотошник.
– В камере не распоешься, а в карцере можно.

На соборе часы били,

Нас в окружный выводили...