Спрятаться некуда, окопы мы отрыли, а с землянками не успели. Наступаем, вперед продвигаемся. От рот рожки да ножки остались, четверти личного состава нет…

Хорошо, что я раненых успел в тыл отправить, им такие водные процедуры совсем ни к чему.

С неба хлещет так, что в нескольких шагах уже ничего не видно.

Мокро, неуютно. Я вытер лицо рукой и… проснулся.

Вот ведь… Опять война мне приснилась. Германская. Японская что-то никогда не снится, а вот германская — частенько. Причем — во Франции, в составе русского экспедиционного корпуса.

Чаще снится то, чего не было. Или — было, но не совсем так. Вот они, выкрутасы сознания. Иван Михайлович Сеченов называл сны небывалой комбинацией бывалых впечатлений. Я с ним совершенно согласен.

Кстати, а дождь-то на самом деле идет. Вон как по крыше усыпальницы хлещет. Местами она не выдерживает и кое-где капает. Не с потолка, его здесь нет, а с самой внутренней поверхности досок, которыми усыпальница сверху покрыта.

Вовремя мне эта избушка подвернулась, ох вовремя.

В дверном проеме сверкнуло, а спустя пару секунд грохнуло так, что всё моё утлое пристанище вздрогнуло.

Я сел на топчане. Закурил.

— Ишь, развёл табачище… — прозвучало за моей спиной.

Я даже вздрогнул, вскочил на ноги, на сто восемьдесят градусов юлой развернулся.

В уголке усыпальницы стояла… Баба-Яга. Тютелька в тютельку как на рисунке Ивана Билибина. Волосы седые, длинные, сосульками вниз свисают. Лицо — худое, нос крючком, как один мой знакомый говорит — в рюмку смотрит. Сарафан в заплатах, из рукавов выглядывают мосластые руки, причем — очень длинные, чуть ли не до колен. В правой руке, как тут у них на Вятке говорят — бодожок. Им Баба-Яга по полу постукивает. Ступы не видно, наверное, она её снаружи от усыпальницы оставила.

Мля…

Вот так люди и седеют.

Ночь, кладбище, усыпальница, Баба-Яга до кучи.

Можно сказать — четыре в одном.

— Ишь, раскурился… Рядом с могилками, — будто старая ворона прокаркала Баба-Яга.

— Извините, бабушка. Не знал, что курить здесь нельзя.

— Можно, нельзя. — тряхнула своими седыми космами старуха. — Кури уж, коль начал.

Если уж честно, гостья меня напугала. Не ждал я этой ночью никого к себе под крышу.

— Что же Вы, гражданочка, ночью тут на кладбище делали? — поинтересовался я.

— Спала, — как ни в чем не бывало прозвучало в ответ. Словно кладбище — самое подходящее для этого дела место.

Сейчас я уже немного в себя пришел и понимал, что это просто старушка, а не какая не Баба-Яга.

— Спали? — переспросил я.

— Спала, — подтвердила старая женщина. — Приходила на родные могилки. Домой далеко возвращаться, да и ноги плохо шевелятся. Вот и решила тут переночевать, а ночью дождь пошел. Я и зашла под крышу, стою в уголке тихонько, тебя не тревожу.

Ага, не тревожу… Я со сна чуть кукухой не поехал… Почиваю себе как белый человек в кладбищенской усыпальнице, а тут — героиня русских народных сказок. Причем, не самая добрая.

— Не холодно так спать? — непонятно зачем поинтересовался я. Так, для поддержания разговора.

— Мы люди привычные. Не раз поди в поле ночевать приходилось. — старуха подошла к топчану и села на него, заняла моё место.

Стоп, стоп, стоп! А, я, где теперь спать буду? В луже на полу? Не, так дело не пойдет!

С прохудившейся от времени крыши течь в усыпальницу стало сильнее и её пол уже весь был водой залит. Под сапогами у меня даже уже немного чавкало.

— Садись, чего вскочил? — постучала ладонью по топчану старуха. — Не съем я тебя, солдатик.

Я сел. Почему не сесть? Винтовку на колени положил.

Между тем, дождь как-то внезапно быстро пошел на убыль, а затем и совсем прекратился.

— Пойду я, пожалуй, по холодку.

Старуха поднялась на ноги, кивнула на дверной проход.

— Может к вечеру и дома буду.

Старушка подошла к месту, где должна была находиться дверь, высунула наружу руку. В сложенную ковшиком кисть ничего не капало.

— Счастливо оставаться, солдатик, — сказала старушка и вышла.

Я даже ответить ей не успел.

Да уж… По ночам на кладбище многое может случиться. Даже — старушки.

Глава 24 Что там, внутри?

Старушка по холодку домой отправилась, а мне теперь ещё поспать можно. Минуток так триста…

Партизану выспаться, сил подкопить — первое дело. Или — второе? Что всего важнее в партизанской жизни — поесть, поспать, в баньку сходить? Всё же — поесть.

Поесть у меня сейчас нечего, так что буду спать. Тем более, пока спишь — есть не хочется.