– Кто? Это кто?.. Судья!.. Зачем?.. Доллары в сейфе!.. Сгорит судья!.. Не сгорит. Не из такого жара деньги выхватывал!

Обратно из огня Адам выскочил без бровей и ресниц, с подпаленной шевелюрой и обгоревшим стулом в руке - тем, что он спас.

– Адам не трус!
– закричал он, потрясая стулом.

"Зря я переполошился насчет падения цен на золото, - думал Адам, идя домой с пожара.
– Сокровища князя - это же не просто золотой лом. Там старина, антиквариат, духовные, так сказать, ценности. А этого никогда не будет слишком много, никогда не хватит на всех".

То ли свет пожара еще не рассеялся в его глазах, на Верхнем Валу было как-то слишком темно, бедно даже для этого заполночного часа. Ни огонька в переулках... Казалось, люди не уснули в домах, а покинули их, и Адам идет по мертвому городу, где редкие фонари светят только потому, что их забыли выключить в спешке бегства. Предстал перед ним его дом, длинный, низкий, похожий на корабль, зарывшийся в грунт. Адаму показалось, что в его недолгое отсутствие он загруз еще глубже, никакой силой уже его не поднять. "Что такое?!" - остановился Адам. В одном из окон его дома, в крайнем, где был его кабинет, загорелся свет, слабый, дрожащий. Похоже было, что зажглась спичка. "Вор, что ли, залез?" Огонек поплыл по комнате. "Он со свечкой там ходит. Ищет что-то..." Адам подошел и осторожно заглянул, благо занавеска не была задернута. Он увидел: человек в его кабинете колупает пальцем в стене и облизывает его. Человек в неровном, колеблющемся свете виделся необыкновенно отчетливо, отчетливо до невероятности. "Он соль собирает!" - только это и успел подумать Адам, пораженный ужасом узнавания. Человек, колупающий соль в стене, был он сам: нагой, согбенный, с лицом похотливого старика, с дряблым, жалким, навек увядшим удом.

Ужас, какого еще не испытывал Адам, погнал его по улицам. Ужас настигал его издевательским хохотом: "Где твоя любовь, Адам!" - и, казалось, споткнись он, и на землю он упадет не человеком, но камнем. Сердце, кровь, дух - все в нем было готово закаменеть.

На второй или третий день после пожара суда - Адам смутно запомнил эти дни - он ходил по улицам и расклеивал объявления о репетиторстве. По улице, где Адам клеил объявления, двигалась похоронная процессия с оркестром. Какой-то бровастый старичок, остановившийся посмотреть на процессию, спросил его:

– Чьи похороны, не скажете?

– Скажу, - ответил Адам.
– Это хоронят Адама Урусова. Знали такого?

– Адама?
– задумался старичок.
– Из молдаван я только Паркалаба знал. Хороший краснодеревщик был. Тоже помер.

К ним, беседующим таким образом, присоединился какой-то хмурый мужчина.

– Кого поволокли?
– спросил он.

– Адама какого-то, - ответил старичок.

– А, помер-таки... Ну-ну...

– Вы, кажется, знали его?
– спросил Адам.

– Кто же его, чудака, не знал, - ответил хмурый человек.

"И этот меня с кем-то путает. Однако! Дожился, Адам... Вот так и помрешь в безвестности или, хуже того, оклеветанный. Поздно. Ничего не успел..."

Печаль последнего мамонта, бродящего одиноко в катастрофически изменившемся мире, чувствовал Адам. Горечью был напоен этот мир, его воздух и воды. В печали, к которой требовался бокал хорошего вина и одиночество среди шумного веселья, отправился Адам в ресторан при вокзале, где давненько уж не бывал. Там он попросил своего любимого ликера.

– Какого именно?
– захотел уточнить официант.

– Что случилось с городом за последнее время?
– громко спросил Адам.Меня никто не узнает, я никого не узнаю. Как тебя звать? И где Семен, где Слава, где Шурик?

Семен, Слава, Шурик были официанты ресторана, хорошие знакомые Адама. От нового официанта он узнал, что Семен женился на пожилой венгерке и уехал в Венгрию, Слава потерял все деньги в финансовой афере и впал в депрессию, а Шурик ушел паломником по монастырям.

– Бог мой, как ненадежна жизнь человека!
– воскликнул Адам и поймал в кулак моль, вылетевшую из коровьей шкуры, что была распластана на стене. Tineola biselialla... Такой язык растратили на мошек да болезни! И о чем осталось говорить, о чем... И с кем!

Как бы отвечая его желанию с кем-нибудь поговорить, официант подвел к его столу трех дам, пришедших в ресторан компанией без мужчин. Адам перетанцевал с каждой из них под грохот оркестрика и с каждой, танцуя, говорил о любви. "Любовь... Но понимаете ли вы меня?" "Конечно, понимаю", отвечали дамы по очереди, дыша на него табачной вонью.

А потом Адам очутился за столиком, где сидели два актера из гастролирующего в Шумске театра.

– Ваш преданный поклонник, - сказал он.
– Как раз вчера имел честь присутствовать... Адам Урусов. Золотоискатель. Проездом с северов... Сезон был неплохой, - похлопал он по оттопыренному карману, сам не помня, что у него там лежит.

Актеры на карман посмотрели внимательно. Один из них назвался Андреем, другой Валентином, Адам тут же стал путать их, одинаковых на вид, а они решили, что Адам пьян. Актеры не знали, что Адам хоть и бывал пьян, но не от вина.

– Василий!
– подозвал Адам официанта.
– Бутылку шампанского господам актерам, а мне... Ну ты сам знаешь.

Когда Василий принес шампанское, выяснилось, что актеры непьющие. Даже за искусство они только пригубили вина.

– У нас режим, распорядок, - объяснили они.
– Мы должны быть в форме.