С возвращением голоса Адаму снова стали давать в долг. Он начал отъедаться. Однако спалось плохо. Призраки прежних ночей хоть и были закляты словами "болезненные мечтания, развившиеся вследствие электрошока и хронического недоедания в бред и галлюцинации", но не были изгнаны в абсолютное небытие, в безвозвратный покой. Что-то таилось в темноте ночей, наблюдало за ним, сторожило его.

Однажды к Адаму зашел сосед, который недавно вернулся из заключения, а теперь пребывал в положении поднадзорного. Он пожаловался на жизнь. "С десяти вечера ни шагу из дома... Что мне дома делать! По такой жизни лучше обратно на зону. Там хоть время быстрее идет". Адам посочувствовал сердечно соседу, он и сам был поднадзорным, не знающим, куда себя деть в долгое ночное время. Адам дал себе зарок больше не думать о золоте князя, но мысли его плохо слушались запрета.

– Встреча... С кем встреча? Кого я должен бояться? Я никого не боюсь.

Как-то раненько утром Адам решил сбежать из города.

– Пусть время тут без меня пройдет. Съезжу половлю бабочек.

Уехал он на пригородном поезде. Сошел на каком-то полустанке, где, кроме него, никто не сходил, и пошел, куда глаза глядят: полями, балкой, на склонах которой поохотился за бабочками. Потом ему захотелось пить. Он поднялся из балки и увидел село, крайний дом которого стоял над самой балкой. Возле дома был колодец. Адам загрохотал цепью колодца, на крыльцо вышла женщина. Увидев ее, Адам забыл свою жажду. "Церера! Царица!" Женщина была простоволосая, с косами, уложенными вокруг головы наподобие короны, и голову она держала так, будто была привычна носить корону. Все в ней было крупно - лицо, бедра, груди - и вместе с тем соразмерно, никакой дебелости. Она посмотрела на Адама, как бы узнавая его, и захохотала.

– Я как-то в городе слона в первый раз увидела, - сказала женщина. Такой же смешной был, большой... Байбаков ловишь?
– обратила она внимание на рюкзак Адама.

– Да нет...
– приосанился Адам.
– Я, с вашего позволения, энтомолог, член географического общества. Адам Урусов. Не слышали?

– А меня Любой зови, - просто сказала женщина.

Взгляд Адама скользнул по веревке, на которой сохло белье. На веревке не было ничего мужского и детского. "Одна живет?"

– Одна живу, - сказала Люба.
– Ты мне бочку из погреба не поможешь вынести? Дубовая бочка...

Адам вынес бочку сам. От натуги у него проступила кровь сквозь повязку на руке.

– Что-то не заживает никак.

– Дай-ка, я посмотрю, - сказала Люба.

Она нагнулась, чтобы развязать бинт, Адам увидел в ворот платья ее незагорелые груди. Кровь толчком плеснулась из него. Люба пошептала над раной, помазала черной мазью... "Да она никак ведьма!" - подумал Адам.

– Не болит?
– спросила Люба, забинтовав руку.

Вместо ответа Адам схватил железную кочережку, стоящую на крыльце, и, с намерением раз и навсегда поразить воображение этой женщины, завязал ее узлом. Явление мужской силы, похоже, произвело должное впечатление, потому что после этого Адам был впущен в дом, а Люба стала готовить ужин. Пока она готовила, Адам рассказывал что-то и разглядывал кухню. И то, что он увидел, весьма ему понравилось. Кухня была большая, и всего в ней было много. Он увидел: тыкву величиной с бочку, арбуз - не намного меньше этой тыквы, горку дынь, корзины, в которые верхом было навалено томатов, баклажанов, моркови, красного и зеленого перца, винограда, яблок, груш, слив, персиков, грецких молодых орехов в зеленой полопавшейся шкурке, плетенки лука и чеснока, мешки с мукой, солью, сахаром, кадушку с медом, таз с недоваренным вареньем, полки, заставленные коробками, банками, пакетами и мешочками со всякой всячиной внутри, сушеные корешки и травы, развешанные по стенам... Адаму сделалось празднично, вдохновенно в преизобилии, царящем на кухне у Любы. "Был бы я поэтом или художником, я бы творил здесь. Но почему бы и нет! У меня есть что сказать людям. Я много молчал... Я бы давно был великим поэтом, будь у моей жены такая кухня. Сколько бы я тут мыслей великих родил! В голых углах мысли не заводятся".

За столом, чокнувшись с Адамом рюмкой настойки, Люба сказала:

– Ну, пей, старая. Гости будут, да уйдут, а мы останемся.

Адам посмотрел на Любу внимательно и увидел, что ей в самом деле многое множество лет. Она была древняя, возраст ее был не года, а века. Века понадобились, чтобы выточить вот этот нос, мочку уха, точнейшую покатость лба. Работа столетий, кровь рода, в силе и чистоте наследуемой из поколения в поколение... "И зубы у нее целы до одного. Ведьма! Мать ее была ведьма, и бабка, и прабабка... Зубы прямо-таки сарматские!" - услышал Адам, как затрещали на ее зубах гусиные косточки.

За столом говорил больше Адам, Люба слушала: где надо, ахала с чувством, где надо, смеялась чуть не до слез, но, похоже, также не скучая, она внимала бы его немоте или вовсе пустому месту вместо него за столом. Адам не мог понять, кто он за этим столом, случайно приблудившийся гость, которого надо накормить и выпроводить, или гость неслучайный, вошедший не только в дом, но и в сердце. "А почему бы и нет! Заделаться хуторянином, забыть про все на свете, кроме самого простого. Самоотверженными нам уже не быть, но самозабвение еще доступно. Забыть счет годам, считать только дни в неделе, их, слава Богу, всего семь, вставать вместе с солнцем, ложиться с ним..."

– Слава Богу, и день прошел, - сказала Люба после ужина.
– Я тебе дам рядно и одеяло, спать на сене будешь.

Сено было в сарае, наваленное почти до крыши. Адам лежал без сна, не понимающий, почему его отослали ночевать к свиньям, которые были в этом же сарае, за перегородкой. Компанию ему составляли еще гуси, козы, овечки и конь. Конь этот тоже не спал и вздыхал подобно Адаму.

– Что за баба! Непонятная баба... Одна живет, одна спит. Напоила, накормила, а спать к скоту... Ни одна женщина так меня не оскорбляла. Почему сразу не прогнала? Странно... Может, недоброе что-то задумала? Разве баба в одиночестве додумывается до хорошего!