«В конечном счете Джонатан Хэзэрд оказался джентльменом», — изумленно подумала Алекс.

В ее глазах отразилось еще большее смущение, когда она взглянула на одежду, которую он оставил на постели. Он, конечно, мог бы использовать в своих интересах все выгоды этого положения. «Какой бы была моя реакция, — подумала Алекс, — если бы он зашел за ширмы и схватил меня в свои объятия?»

Проклятое тепло распространялось по ее телу — медленно, восхитительно приятно. Бог спас ее. Но хуже всего было то, что она вовсе не была уверена в том, что не хотела, чтобы это случилось.

Прошло несколько дней, и между ними установился пусть хрупкий, но все же мир.

Свои обязанности экономки Алекс выполняла все с большим умением и усердием. Тилли, Колин и Агата были всегда готовы прийти к ней на помощь, и научиться справляться со своей работой самостоятельно стало для нее делом чести. Наведение глянца на мебель, смена постельного белья, выпечка хлеба — все это было ее заботой, а ведь раньше ей даже не пришла бы в голову мысль, что она сможет добровольно взять на себя роль служанки.

Теперь все реже ей приходили на ум воспоминания о ее прошлой жизни. Она объясняла себе это тем, что просто была слишком занята или чересчур уставала для того, чтобы испытывать ностальгию, которая могла лишь возбуждать в ней самые печальные размышления. Тем не менее порой на Алекс все же обрушивались приступы тоски по родине. И до сих пор ее не оставляла мысль о побеге, хотя теперь он казался ей менее привлекательным, чем раньше.

Воспоминания о том, что в Сиднее она оказалась на волоске от гибели, заставляли ее проявлять осторожность. Алекс не хотела повторения уже совершенных ею ошибок. Она решила, что когда вновь попытается встретиться с губернатором, то подготовится к этому гораздо тщательнее.

Однако пока время для этого не приспеет, она постарается извлечь для себя все, что возможно, из пребывания в Бори. Прежде всего, конечно же, должно укрепиться ее душевное состояние. Восемь долгих месяцев борьбы, страха, отчаяния и даже самобичевания сделали свое дело. Возможно, размышляла она в минуты смятения, именно поэтому Джонатан Хэзэрд сумел так растревожить ее душу и смутить все ее чувства.

В последнее время капитан редко появлялся в главном доме. Каждое утро он исчезал сразу после завтрака и не возвращался до наступления темноты. Алекс было совершенно ясно (да и другим тоже), что он избегает ее. Финн Малдун регулярно являлся к завтраку, обеду и ужину, но обычно сообщал Алекс о том, что капитан не придет. Она задумывалась, не питается ли он где-нибудь на стороне. Мысли, что он может испытывать удовольствие от кулинарного опыта и, конечно, компании какой-то другой женщины, вызывали у нее очередные приступы ревности.

Правда, Колин говорила ей, что незамужних женщин на плантации нет. «Но разве этот нахальный распутник не может развлекаться с женой какого-нибудь из своих работников?» — задумалась как-то Алекс, но потом посчитала это маловероятным. Кем бы он ни был, Джонатан не производил на нее впечатления человека, который мог получать удовольствие, наставляя рога другим мужчинам.

Изредка ей удавалось его увидеть, поскольку она теперь пользовалась свободой передвижения по плантации. Иногда во время вечерних прогулок ее сопровождал Малдун. Порой она бродила в тени деревьев с Тилли. Однако Алекс предпочитала прогуливаться по плантации в одиночестве. Она не спеша знакомилась с другими женщинами, которые большей частью приветствовали ее словами: «Добрый день, мисс!» — и робкими улыбками. Особенно дружески к ней относились дети, для которых Алекс перестала быть посторонней. Они были, конечно, чужды каких-либо подозрений относительно ее положения в главном доме.

Куда бы ни шла Алекс, она всегда старалась увидеть Джонатана. Она была чрезвычайно озадачена неожиданным изменением его отношения к ней. Когда им случалось встретиться, он вел себя отчужденно и сдержанно, его лицо было абсолютно непроницаемо, а пронизывающий, строгий взгляд золотисто-изумрудных глаз больше не излучал и намека на прежнюю теплоту и страсть. Создавалось впечатление, будто Джонатан внезапно стал совсем другим человеком — мрачным, неприступным незнакомцем, сожалеющим ныне об их короткой близости.

Ночи приносили ей еще большее беспокойство, чем дни. Она подолгу лежала без сна под балдахином своей кровати и чутко прислушивалась к тихим звукам, доносившимся из соседней комнаты. Алекс беспомощно краснела, когда представляла себе, как он раздевается и взбирается на свою с четырьмя колонками кровать, которую он привез с другого конца земного шара. Когда же в спальне капитана царила тишина, чувства ее приходили в такое смятение, что она даже не замечала, как вздох за вздохом рвутся из ее груди и как дрожит она всем телом, несмотря на душную теплоту ночи.

Она могла вспомнить каждое сказанное им слово, каждый подаренный им поцелуй, каждую его ласку. Теперь ей стало до боли ясно, что они ничего не означали. Он сказал, что она принадлежит ему, что он никогда не разрешит ей уйти. Почему же он изменил свое мнение? Возможно, он сердится на нее за то, что она убежала тогда в Сидней. Возможно, испытываемое им к ней желание уменьшилось до такой степени, что он больше не стремился соблазнить ее. Он вполне мог прийти к выводу, что преступница недостойна его внимания.