Да уж… Отличился…

Малиновский, опять же в лицах, когда я в себя пришел, всё мне и описал.

— Побледнели Вы, Иван Иванович, стали как полотно, а затем принялись их мутузить…

Как и разглядел он, что я побледнел? Темновато в трюме…

Побледнел — это плохо. Нет, не для меня, для тех, на кого я набросился. Бледнеющие от гнева и убить легко могут. Те, кто краснеют — яры, но отходчивы, а бледнеющие — потенциальные душегубы…

— Тут и начали их молотить — одного, другого. Да всё быстро так…

Родион попытался изобразить мои удары, но у него плохо получалось.

— Доктор Воробьев!

Ну, коли зовут — надо ответить.

— Да. Что нужно?

Из вредности, я по-русски это сказал. Им надо — пусть и понимают.

Кричавший в люк замолк.

— Подойдите. Мы лестницу спускаем.

Уже по-русски это было сказано.

Ага, спускают они… Лестница эта, одно название. Явно, первоначально её тут не было, а как понадобилось людей в трюме возить — изготовили. Угробище, а не лестница. У тех, кто её делал, руки не из того места росли.

На палубе я чуть с ног не свалился. Вдохнул свежего морского воздуха и поплыла моя головушка.

— Один момент. Дайте, постою немного…

Это я тем сказал, что меня из трюма на свет Божий за какой-то надобностью извлекли. Да, среди них был и один в российской офицерской форме. Где-то я его мельком, кажется, видел.

— Ну, зачем я понадобился? — спросил я не очень вежливо. А, что они ждали от каторжанина?

— Иван Иванович, что-то капитан заболел, — ответил на мой вопрос соотечественник.

Ага, по имени отчеству… Припекло видно…

— Что с ним случилось? — перешел я на деловой лад. Пусть капитан этот и не на курорт нас везёт, но…

— Жалуется с вечера на боли в животе. Мы уж и грелку прикладывали на больное место, а всё лучше не стало…

Грелку! При болях в животе!!!

Мля…

Они, что, угробить его думали? Нельзя при болях в животе никаких грелок использовать!

Ну, сейчас пара минут ничего не решает.

— Руки бы мне помыть, а лучше — всему окунуться… Переодеться ещё.

Пахнет сейчас от меня — как от бомжа. Кстати, знают ли здесь такое слово? Появилось оно уже или нет?

Моя просьба была моментально выполнена и вскоре я, наряженный в новенькую матросскую робу, уже входил в каюту капитана.

Корабль — развалюха-развалюхой, а здесь — только павлина в клетке нет.

Я опросил больного, осмотрел его, провёл пальпацию живота. Всё говорило за аппендицит.

Пациент требовал оперативного лечения. Так-то аппендэктомии в мире начали делать ещё в первой половине восемнадцатого века. В России — в конце девятнадцатого. В начале двадцатого века — это уже была официально признанная врачебная практика при воспалении червеобразного отростка.

Ещё дома я читал, как в начале шестидесятых годов в Антарктиде советский хирург сам себе воспаленный аппендикс удалил. На Новолазаревской кроме него врача не было, вот ему и пришлось самого себя оперировать. Метеоролог ему инструменты подвал, а инженер-механик держал у живота зеркало и направлял свет настольной лампы. Как только им не поплохело с непривычки, когда врач сам у себя в животе копался.

Почти два часа доктор сам себя оперировал, жизнь свою спасал.

Тут не антарктическая станция, но у меня нет инструментов, шовного материала и всего прочего, что для операции нужно.

— Нужно срочно оперировать, — такое заключение я озвучил присутствующим в каюте капитана. Ему самому в том числе.

Про грелку ничего не стал говорить. Чего уж сейчас — дело сделано.

— Никак без операции нельзя обойтись? — уточнил сам капитан.

Живот у него болел сильно. Как будто раскаленных угольев туда насыпали.

— Никак, — не стал я его обнадеживать.

— Тогда, оперируйте. — во рту капитана сушило и решение его прозвучало хрипловато.

— Чем? Столовым ножом? — в моих словах прозвучали нотки недоумения.

— Да хоть и им…

Глава 44 Авантюрная хирургия как она есть

— Чем? Столовым ножом? — в моих словах прозвучали нотки недоумения. Для проведения операции не только руки хирурга требуются, но ещё и инструментарий, операционная, помощники…

Да, много чего. Одним словом — условия для эффективной деятельности.

— Да хоть им…

У капитана уже не было мочи терпеть боль в животе.

— Ну, не знаю…