Но сделать это было непросто. Впечатления и звуки, нахлынувшие на нее, ошеломили ее. В них было столько новизны, столько очарования.

Так вот он какой, Париж!

Чего стоят одни витрины... Будь ее воля, она часами любовалась бы ими. Столько чудесных вещей предлагали они прохожим: ковры, часы, платья, игрушки, фарфор и еще множество других непонятных, диковинных предметов, назначения которых она не знала. А звуки... Стук копыт, побрякивание сбруи, шелест колес экипажей, разъезжавших по огромной авеню, разноязычный людской гомон, зазывные крики торговцев, расхваливавших свой товар с одинаковым воодушевлением, будь то лекарства, корзины, газеты или цветы. Она не успевала постигнуть эти стремительные, беспорядочные звуки, окружавшие ее, но после многих дней, проведенных взаперти, оживленная атмосфера парижской улицы показалась ей захватывающе-прекрасной.

На каждом углу разыгрывалось какое-нибудь представление, и оно собирало толпу людей. Вот музыкант, играющий на флейте, а вот маленький, смешной человечек читает что-то вслух из книжки, чуть подальше стоял человек...

Как же называются эти деревянные куклы, которых заставляют танцевать, дергая за ниточки? Нет, не помнит. Впрочем, какая разница. Ей и так хорошо.

Теплый весенний воздух был напоен чудными запахами. Она чувствовала нежное благоухание духов, вдыхала запах свежевыпеченного, еще дымившегося хлеба, лежавшего на лотке у булочника, аромат горячего кофе, который готовили в многочисленных кофейнях. Но справедливости ради следовало отметить и другие, менее приятные, запахи. То здесь, то там из окна верхнего этажа высовывалась женская голова и прокричав что-то вроде Поберегись, а то окачу!, вдруг выплескивала из ведра грязную и дурно пахнущую воду, заставляя прохожих испуганно шарахаться в сторону.

А люди! Попадались мужчины в начесанных белых париках и широких черных платьях. Хотя большинство мужчин было одето в одинаковую сине-белую форму. Были и другие, облаченные в странные, нелепые одеяния зеленых, желтых или фиолетовых тонов, с белыми напудренными лицами и черными, в форме звезды, повязками на глазу. Некоторые из них шагали так чудно, мелкими шажками, словно пританцовывая, постукивая при этом золочеными тростями.

Но еще более странное впечатление производили дамы. На них было столько кружев, складок, оборок и перьев, что разглядеть под ними саму женщину было непросто. Мари полагала, что ее шляпа весьма громоздкая, но она оказалась просто крошечной в сравнении со шляпами встречавшихся ей дам. Высота отдельных головных уборов была вполне сравнима с высотой их владелиц.

Жаль, что с нею нет Макса, – она бы расспросила его обо всем. При мысли о нем она улыбнулась и нащупала в кармане плаща сверток, В небольшой коробочке, обернутой в хрустящую цветную бумагу и перевязанной лентой, лежал купленный для него подарок.

Она собиралась пригласить его на прогулку, но у него был такой изможденный вид, когда она вошла к нему в кабинет и застала его спящим прямо за столом. Голова его лежала на книге, а очки сползли к самому кончику носа. Не желая будить его, она осторожно сняла с него очки и положила их рядом на стол, а потом, не удержавшись, провела пальцем по красной отметине на переносице, оставленной металлической дужкой.

Он так внимателен к ней. Думает о ней даже по ночам, пытается найти способ помочь ей. Вот – читал об амнезии.

И он перестал запирать ее. Он необыкновенно добр.

Задержавшись у витрины кондитерской и восхищенно разглядывая выставленные в ней торты, Мари в который уже раз пожалела, что мало помнит о вчерашнем вечере. Ей снилось, будто Макс снова поцеловал ее Во всяком случае это походило на сон. Она помнит пикник, помнит, как они сыграли несколько партий в вист, как смеялись, выдумывая всякие прозвища для нее. Помнит боль, от которой сжималось сердце, когда он рассказывал ей о своей болезни. А потом...

Что было потом, она не помнит.

Нахмурившись, она оторвалась от витрины и зашагала дальше, обещая себе, что никогда больше не прикоснется к вину. Уж следующих поцелуев мужа она не забудет.

Улица Сент-Оноре заканчивалась парком, а на углу она заметила нужную вывеску Ароматы Парижа. Восторженно и нетерпеливо она толкнула дверь.

Благоуханное облако окутало ее, когда она ступила внутрь. Драпированные шелком прилавки и многочисленные шкафчики были заполнены множеством хрустальных флаконов всевозможных форм и размеров, пудреницами, румянами и корзинами с душистым мылом.

И ничто из этого изобилия ни о чем не напоминало ей.

Разочарование вторглось в светлую безмятежность весеннего утра.

– Чем могу служить, мадемуазель? – раздался женский голос.

Мари повернулась на него и приподняла край шляпы, чтобы видеть его обладательницу. Женщина в нежно-розовом платье, стоявшая рядом и смотревшая на нее, была так же прекрасна, как эти хрупкие флакончики. Ее лицо было удивительно красиво, но густой налет пудры и яркие румяна как будто портили его. Она смотрела на Мари словно свысока, хотя они были одного роста.

– Чем могу служить?

– Простите... простите меня, но... не могли бы вы говорить чуть медленнее? Мне трудно понять вас.

Хозяйка приподняла свои превосходно изогнутые брови: – Вы хотите что-то купить? – спросила она, выделяй каждое слово и оглядывая Мари с ног до головы. – Наверное, для подруги?

– Н-нет, – ответила Мари, почувствовав вдруг неловкость и сама не понимая, что заставляет ее так робеть перед этой дамой. – Видите ли... м-м-м... наверное, это прозвучит странно, но... скажите, я заходила сюда когда-нибудь?