Веков действительно явился на доклад Андрея. Не дослушав Милевского, возмущенный, он вышел из аудитории. В коридоре столкнулся с профессором Гвоздевым.

– Ба! Кого я вижу! Какая честь нашему институту, Николай Сергеевич! поспешил профессор навстречу Векову.

– Привет, профессор, привет! Зачем вы пускаете к себе в институт всяких Милевских?

– Вход свободный, Николай Сергеевич! Свободный обмен мнениями. Кстати, товарищ Милевский работает не у меня.

– Да, у меня, - зло ответил Веков.Сколько мы таких Милевских слышали, когда первую пятилетку задумали! Только они тогда на иностранных языках заливались, абсурдность наших затей доказывали.

– Совершенно верно, Николай Сергеевич! Индустриализация победила. Но почему же вы уходите? Останьтесь.

– Нет, профессор. С души воротит.

Гвоздев проводил Векова до машины.

...На кафедру поднялся Лев Рубинштейн.

Аня, сидевшая рядом с Андреем, сжала ему руку: - Он заступится... Вот увидишь... Говорят, он трибун! Он ведь наш, в правлении кружка...

Лев Рубинштейн провел рукой по волосам, и они, словно наэлектризованные, встали дыбом. Так поднимается шерсть на загривке у овчарки.

– Как есть лев, - сказал кто-то.

– Товарищи!
– воскликнул оратор могучим, неожиданным для его щуплой фигуры голосом.- Мы здесь слышали авторитетную оценку технического существа идеи, доложенной сегодня студенческому научно-техническому обществу. Думаю, что руководители этого общества сделают надлежащий вывод из всего случившегося и впредь будут лучше готовить свои мероприятия. Я не хочу касаться технической стороны проекта, блестяще здесь разгромленного, коснусь только выступления студента Корнева с политической стороны. Куда он хочет строить мост? В какую организацию зовет он студентов и других молодых людей? Где созывает он не согласованные ни с кем собрания? Я со всей комсомольской прямотой отвечу на эти вопросы. Свой мост Корнев хочет строить к буржуям в Америку! Нет, нет, вы не кричите, послушайте!..старался он унять шум.

Аудитория бушевала. Пришлось вмешаться долговязому четверокурснику, занимавшему председательское место. Он поднялся во весь рост, простирая руки. Аудитория, наконец, стихла.

– Он зовет студентов дружить с врагами коммунизма!
– продолжал Лев Рубинштейн обличающим голосом.
– Создает для этой цели слегка загримированную под технический кружок организацию.

– Надо уметь мечтать!
– крикнули из аудитории.

– Он собирает ее, эту организацию, в лесу!
– гремел в ответ Рубинштейн.
– У студента Корнева, у комсомольца Корнева хранится, как мне известно, - он не откажется - кольцо с бесценным брильянтом, которое подарил ему один американский капиталист. Миллионеры не делают зря дорогих подарков. Не в виде ли аванса за будущую проамериканскую деятельность Корнева отвалил ему американский финансист свой алмаз? Нам следует подумать..

– Стыдно!
– крикнули от окна.

– Верно, стыдно, - подхватил Рубинштейн,- стыдно комсомольцу Корневу...

– Нет, комсомольцу Рубинштейну!

– Товарищи, я призываю к дисциплине! Я не поддамся на провокации! Нам следует подумать и о поступке Корнева и о выкриках в его пользу. Нам следует быть принципиальными и бдительными. Нам следует призвать к ответу горе-комсомольца Корнева и разъяснить заблуждающимся, кто он такой, заслуживает ли он их симпатий, принявший "подарок" американского денежного воротилы. Корневский кружок предлагаю считать распущенным, его идею вздорной и не заслуживающей серьезного внимания. Одновременно я ставлю вопрос о пребывании Корнева в комсомоле.

– Это дело комсомольского собрания!

– Я соберу сейчас экстренное заседание комитета комсомола. Корпев, при тебе ли комсомольский билет? Поскольку дело отклонилось в политическую сторону, собрание технического общества предлагаю закрыть!

Ошеломленные студенты не расходились...

Через час на экстренном заседании комсомольского комитета Андрей признал, что получил перстень от американца. Большинством в один голос студент Корпев был исключен из комсомола.

У Андрея сильно разболелась спина. Все заседание он простоял, вытянувшись и запрокинув голову.

Комсомольский билет он отказался отдать, сказав, что знает устав.

– Заносишься?
– глядя на его чуть запрокинутую назад голову, сказал Лева Рубинштейн.
– Что ж ты думаешь, собрание и райком комсомола по-другому поступят? Не жди!

– Посмотрим, - сказал Андрей. Его побледневшее лицо было покрыто красными пятнами, губы плотно сжаты, даже закушены. Ему трудно было переносить боль в позвоночнике, но сейчас она помогала ему сдерживаться.

Аня и Денис ни о чем не спросили его, когда он вышел из комнаты комитета комсомола, и повели домой.

Степану Григорьевичу через Терезу Сергеевну все стало известно уже через час. Он потребовал машину и поехал в райком партии.

Там он встретился с профессором Гвоздевым.

– Ну как, индустриальный вождь?-встретил его благообразный директор института, безукоризненно одетый, в огромных квадратных очках, чисто бритый, с красивой подкрашенной сединой.
– Опять "сам" вызывает? Мало ему вашего металла, давай теперь капусту?
– и он хихикнул.

– Вызывает, ибо капусту всем есть нужно, и нашим рабочим и вашим студентам, - осторожно ответил Степан.
– Вы как, курсами будете посылать?