— Ты испытал страх или благоговение?

— И то, и другое.

— Значит, это был Великий Невидимый, — уверенно сказал я. — Перед кем люди испытывают подобные чувства?

Андрес промолчал. Он не произнёс больше ни слова, и лишь когда на рассвете мы добрались до устроенного Урсой лагеря, сказал:

— Примас предупреждал, что когда-нибудь придёт искуситель и попытается сбить нас с пути истинной веры. Он внесёт в души разлад и сомнения. Примас сказал: гоните его… Я не знаю, ты ли тот искуситель. Скорее всего, нет. Но если ты ещё раз заговоришь со мной или с кем-то из братьев и сестёр о подобном, я перестану называть тебя братом.

Грамотно. Примас предусмотрел всё, даже попытку расстроить его схему заморачивания людских умов. Но в этом и заключается ошибка. Любое слово можно обратить против говорящего, если знать как.

— Не стоит видеть во мне зло, Андрес. Я не враг тебе. Искуситель не тот, кто вносит сомнения, а тот, кто проверяет крепость веры. Он верный слуга Великого Невидимого, а знаешь, что бывает с теми, кто не принимает в своём сердце его слуг?

— Что?

— Они становятся изменёнными.

Андрес закусил губу. Он вырос там, где нет места интригам. Он не искушён, а значит, податлив. Я решил сыграть в пророка и у меня получилось. Приор засомневался. Теперь у него возникнут вопросы, и задавать он их будет не только себе, но и своим друзьям сектантам. Рано или поздно это выплеснется в разлад, и я смогу сбежать из миссии. Или уничтожить её.

Мы вошли в лагерь. Навстречу Андресу поднялась Урса. Они заговорили, а я, пользуясь случаем, лёг на землю и мгновенно уснул.

[1] Тул — старорусское название колчана, имел цилиндрическую форму и использовался пешими стрелками.

Обратный путь занял неделю. Дети хныкали и отказывались идти. Переходы стали короче, привалы длиннее, движение замедлилось. Миссионеры никого не подгоняли, хотя позади отчётливо виделись поднимающиеся к небу дымы, и вероятность того, что османы догонят нас, была велика. Боюсь, в этом случае нам прилетит хорошо, без потерь не обойдётся.

Я подсчитал количество пленных: девятнадцать детей и двенадцать женщин. Самых маленьких несли на руках. Их участь не вызывала сомнения, пройдёт немного времени, и дети станут сначала послушниками, а потом миссионерами, чтобы служить во славу Великого Невидимого и старого лысого примаса, маньяка и извращенца. Мальчиков обучат и погонят в новые набеги за новыми тушами, девочек отправят в гарем, взамен надоевших. А женщины займут места у столбов.

Меня едва не стошнило. Матерей превратят в тварей и накормят ими детей.

Чем больше я вникал в происходящее, тем сильнее ненавидел примаса и его поганую веру. Ни он, ни вся его грёбаная миссия не имеют права на существование. Кого-то можно перевоспитать, переубедить и вернуть к пониманию жизни такой, какова она есть на самом деле, но тех, кто не поймёт, придётся пускать под нож, ибо фанатизм не лечится.

С боку пристроился Андрес.

— Ты выглядишь уставшим, брат мой, — сочувственно проговорил он. — Потерпи, скоро мы будем дома.

— Да, брат, спасибо за поддержку.

Я кивнул и подумал: Андрес один из тех немногих, кого ещё можно спасти, вытащить из этой клоаки людоедства и лживых богов. Я обязательно сделаю это.

В миссии первым нас встретил примас. Он стоял на площадке в своей обычной смиреной позе, за его спиной рвали цепи твари. Четыре сильных, готовых к сушке мутанта: два язычника, багет и подражатель. Я надеялся, что по возвращении не увижу ни одного из них. Не хотелось заглядывать в глаза тем, кого знал до того, как они обратились в тварей, и ещё менее хотелось увидеть, как их будут пожирать, однако моим надеждам не суждено было сбыться.

Примас осенил всех нас крестным знаменьем и улыбнулся подошедшему Андресу:

— Как прошло?

— Слава Великому Невидимому, все живы.

— Рад этому. Я всегда считал тебя лучшим, сын мой Андрес. Вижу, есть на кого оставить миссию, когда наступит время последней молитвы.

Услышав это, Урса скрипнула зубами, и даже не скрипнула — заскрежетала, будто сошлись два абразивных блока и теперь с ненавистью терзали друг друга. Брат Готфрид тоже услышал, но не дрогнул ни единым мускулом. То ли нервы крепче, то ли уже отказался от возможности занять когда-либо тёплое место примаса.

Я не стал останавливаться и прошёл мимо. Собственно, о чём мне с этим упырком говорить? Но примас сам подозвал меня.

— Дон, подойди.

Я не стал кривиться как раньше, наоборот, принял покорный вид, и склонил голову под благословение:

— Дай силу, отец.

Моё смирение ему понравилось. Он наложил на меня руку и проговорил:

— Сила с тобой. Вижу, трудно тебе было.

— Дон проявил себя достойно, — похвалил меня Андрес. — В бою не отставал.

— Рад слышать это. Ступай, сын мой, отдохни. Тебе нужно восстановиться.