Когда он, потирая затылок, поднялся на колени, я сказал:

— Меня уверяли, что комната звукоизолирована и мне вовсе не нужно прибирать здесь.

В ответ он произнес с американским акцентом:

— Господи, радушный прием, нечего сказать, — потом повернулся и ударил кулаком по дверце шкафа. — Старомодный французский хлам, только он способен все выдержать. Будь это современная фабричная мебель, моя башка проломила бы ее насквозь. Говард Джонсон. Называйте меня так.

Он встал.

— Пройди через комнату, — велел я. — Левой рукой включи свет.

Он подошел к стене, зажег свет, а я неотрывно сладил за ним. Я указал ему на кресло, а сам сел между ним и дверью.

Мы молчали, глядя друг на друга.

— Симпатичная пижамка, — наконец произнес он, улыбаясь.

— Мне отнюдь не все равно, в чем спать, — ответил я. — Никогда не знаешь, с кем придется встретиться.

Он кивнул:

— Должно быть, я не оправдал ожиданий. Но не суди слишком строго.

— Пол в твоем распоряжении.

Это был коренастый, довольно симпатичный парень — типичный американец, с коротко остриженными волосами песочного цвета и суровым лицом. Я бы дал ему лет двадцать пять, и, по-моему, он очень неплохо смотрелся бы в строю олимпийских атлетов. Но только не в команде американцев.

Не знаю даже почему. Все в нем было безупречно. Но возможно, слишком безупречно, как у ребят из всех спецслужб восточнее Рейна, когда они говорят себе, что ни в чем не должны ошибаться. На нем был легкий шелковый пиджак, модные коричневые брюки и огромные, тщательно отполированные ботинки с толстыми подошвами и золотая булавка для галстука, украшенная монограммой «Г.Дж.».

— Не возражаешь, если я закурю? — спросил он и потянулся рукой к карману пиджака.

Я предупреждающе поднял пистолет, и он замер. Я бросил ему коробку спичек и сигареты, которые лежали рядом на столе.

— Какая забота. Мне такие нравятся. — Он зажег сигарету.

— Ближе к делу. Не люблю, когда меня будят посреди ночи.

Какое-то время он молчал, но нельзя сказать, чтобы вел себя тихо. Он беспокойно постукивал каблуками:

— Ну ладно, дружище, скажу тебе прямо. Ты ведь занимаешься этим ради денег?

— Да.

— Мы знаем, что ты ведешь слежку для Лондона. А тебе известно, что в цепочке, связывающей Вашингтон и Лондон, есть брешь? Конечно, тебе это известно. Разные политические мотивы, подозрительность начальства постоянно доставляют какие-то неприятности. Мы просто хотим включить тебя в платежную ведомость. Мы оба работаем на одних и тех же людей. И в двойной страховке нет ничего плохого. Конечно, в строго конфиденциальном порядке. А ты получишь толстуюпачку денег.

— Ты мог бы изложить все это в письме, вместо того чтобы прерывать мой сон.

— Думаешь? Нет. Первое правило: проверь у человека реакцию, рефлексы и давление. Ты превосходно справился со мной.

Я знал, что ты не спишь и тем не менее тебе удалось сбить меня с ног. Мне следовало подумать о подушке. Итак, каков твой ответ?

Я встал и отступил назад, чтобы освободить ему путь к выходу.

— Скажу коротко — нет. А если чуть подлиннее — то категорически нет. И что заставляет людей думать, будто я страдаю комплексом Иуды?

— Деньги, — ответил он. — Симпатичные доллары, малыш.

Чем дольше я с ним разговаривал, тем меньше мне нравился его американский акцент. Я указал кивком на дверь.

— Спокойной ночи, Джонсон.

Он не стал спорить.

— Ладно, — сказал он. — Но ты проиграл. — Подойдя к: двери, добавил:

— Мой пистолет у тебя?

— Я оставлю его для коллекции. А когда отойду от дел, подарю его музею в Южном Кенсингтоне. Ну а чтобы меня не обвинили во взломе этой квартиры, я бы хотел получить обратно ключ, с помощью которого ты проник сюда.

Я протянул левую руку, в правой держа пистолет. Недолго поколебавшись, он сунул руку в карман и бросил ключ.

Я придержал дверь, слушая, как он спускается вниз по лестнице. В окно увидел, как он переходил улицу. Затем снова лег.

Симпатичные доллары. Конечно, мне бы заплатили долларами.

Но почему-то я был уверен, что там, где велась вся эта бухгалтерия, расчет производился в рублях. Милый малыш!

На следующий день рано утром я позвонил Уилкинс в Гринвич. Было полвосьмого, и к телефону подошел ее отец. Он зарычал в трубку, точно офицер, которого разбудил диспетчер и сообщил, что склад номер

Два охвачен огнем. Он громко позвал Уилкинс, и, пока она снимала бигуди или занималась чем-то еще, что, по ее мнению, стоило сделать, чтобы подойти к телефону в приличном виде, старик рассказал мне о двух скачках, происходивших в тот день в Лонкампе, и дал прогноз погоды для Лондона.

Наконец Уилкинс взяла трубку: я понял, что она еще не проснулась до конца и рассержена столь ранним звонком. Я попросил ее раздобыть информацию относительно Авраама Малакода и позвонить мне как можно быстрее, а также, если удастся (впрочем, меня это беспокоило куда меньше), найти материал на Латур-Мезмин.