Они вошли в лифт, и тут Кэтрин обернулась и увидела меня.

Она посмотрела прямо на меня, и лишь на секунду ее губы тронула слабая улыбка.

Затем я полчаса проверял свой французский, читая «Пари суар». Кэтрин спустилась вниз именно в тот момент, когда я собирался подняться наверх.

Она прошла через зал, села рядом и, сделав рукой легкий приветственный жест, который снова словно втянул меня в некий магический круг, взяла мою руку и принялась поглаживать ее.

— Милый, — сказала она, — это великолепно. Но я могу побыть с тобой лишь несколько минут. А то миссис Вадарчи рассердится.

— Кто она тебе? Тюремщица?

— Нет. Но одно из условий моего контракта говорит о том, что у меня не должно быть, как бы это сказать?..

— Ухажеров? Да, я твой ухажер.

— Поэтому, если увидишь меня с ней, не жди, что я поздороваюсь с тобой.

— Ладно, но я хотел бы обсудить с тобой чертову уйму вопросов.

— Хочешь получить ответ? Но ты мог бы просто позвонить мне.

— Ответ? Ну да. Конечно, я хочу получить его. Но у меня к тебе много других вопросов. Понимаешь, я должен поговорить с тобой.

Кэтрин улыбнулась, наклонилась и быстро поцеловала меня в щеку.

— Где ты остановился?

— В отеле «Флорида».

— Сейчас я спешу, я тебе позвоню. Мне пора. Она хочет, чтобы я помассировала ей лопатки.

— Что сделала?

— У нее опухоль. Я делаю ей массаж утром, днем и вечером.

Знаешь, я выучилась шведскому массажу.

— Я не могу ждать, пока меня как следует продует и у меня появится опухоль, — сказал я. — Можно ее просто засунуть в лопатку?

— Рекс, милый, это гадко.

— Она встала и ушла.

Я ничего не мог поделать — просто сидел, околдованный, и смотрел, как от меня удаляются ее прелестная спина, ноги и быстро мелькающие лодыжки. Я ни на миг не поверил, что она училась шведскому массажу. За свою жизнь я встречал множество лгунов — как мужчин, так и женщин, — но никогда еще не влюблялся в лгунью.

Я вернулся к себе на квартиру, переоделся и выпил большую порцию виски. Затем спустился вниз и взял такси. С криками и руганью мы пробивались сквозь вечерние пробки к Триумфальной арке, пистолет мягко терся о мои ребра, а сам я все удивлялся, какого черта я ношу его.

Маленькая бакалейная лавка располагалась на дальнем конце проспекта Великой армии, на Порте-Малло, улице с зелеными деревьями и истоптанным лугом Булонского леса за углом. До угла мне оставалась сотня ярдов, и я не мог сказать, просматривалось ли это место и была ли за мной слежка.

Лавка была освещена плохо, но зато я чувствовал приятный запах молотого кофе. На стене висел большой рекламный плакат шоколадных конфет, у прилавка стояла коробка артишоков; здесь было ужасно тесно. Пожилая женщина с пухлыми красными щеками и пучком волос, собранным на макушке, слушала орущую по радио современную музыку. Я посмотрел на нее, и она чуть уменьшила громкость. Но мне все равно пришлось почти кричать.

— Мсье Стебелсон?

Она кивнула, снова увеличила громкость и указала пальцем на забранную стеклом дверь за прилавком.

Я вошел в гостиную, такую же захламленную и тускло освещенную, как и сама лавка. Стебелсон стоял спиной к окну, выходившему в маленький дворик. На нем была черная немецкая шляпа и легкий летний костюм серого цвета. Он курил сигару.

Он бегло окинул своими пластмассовыми глазами мой костюм, а затем протянул руку. Она выглядела мягкой, безвольной, будто сделанная из резины.

— Хорошо, — сказал он. — Идемте со мной. — Повернулся и открыл дверь, ведущую на двор.

Мы быстро миновали двор, аллею, черный ход и оказались на маленькой улице. Стебелсон открыл дверцу машины и пригласил меня сесть. Я старался запомнить маршрут. В Лондоне я мог бы тягаться с самыми лучшими таксистами, но Париж оказался мне не по зубам. Какое-то время мы двигались на юг вдоль Бойса, затем повернули направо и, миновав проспект Виктора Гюго, вновь оказались в лабиринте улиц, и тут я перестал следить за дорогой.

— Чисто сработано, — сказал я. — Если кто-то и следит за вами, вы уже наверняка избавились от них.

Стебелсон кивнул, но промолчал.

Машина внезапно остановилась на узкой глухой улочке, названия которой я так и не разглядел. Перед нами была голубая дверь с цифрой восемь. Мы вошли внутрь, миновали маленький садик и оказались в небольшом темном зале. Здесь мы обнаружили служебный лифт. Стебелсон отворил решетчатую дверь и жестом пригласил меня зайти туда.

— Вы подниметесь один, — сказал он. — Четвертый этаж.