— Идиот убежден, что все, кроме него, идиоты, — сказал он негромко, глядя на пенившуюся вдоль борта катера воду.

Вода была темно-синяя и напоминала густое желе. Взбитая форштевнем катера пена походила на паутину стеклянных нитей с вплетенными в нее бесчисленными пузырьками. Крупные чайки кружили над кораблем, оглашая воздух своими пронзительными неблагозвучными криками. На корме туристы кормили их с рук, и большие черно-белые птицы со снайперской точностью на лету выхватывали из протянутых ладоней кусочки пищи.

— Акутагава, — откликнулся Сабуро. — Он знал толк в жизни, хотя и рано умер.

— Чепуха, — резко возразил господин Набуки. — Знай он толк в жизни, он не покончил бы с собой в тридцать шесть лет. Талант писателя состоит не в том, чтобы хорошо знать и понимать жизнь. Талант не имеет ничего общего с мудростью. Заставить людей поверить, что ты мудр, и принять твою точку зрения — вот настоящий талант.

— То же самое можно сказать не только о писателях, — осторожно заметил Сабуро. Он был рад случаю отвлечь господина Набуки от мрачных мыслей и очень боялся оттолкнуть его неосторожно сказанной фразой. — Политики, например…

— Верно, — нетерпеливо перебил его господин Набуки. — Не бывает таланта в какой-то отдельно взятой области — в литературе, в живописи, в политике… Талант огромен и всеобъемлющ. Это что-то наподобие мандарина, который люди делят на дольки. Одна долька — умение сочинять музыку, другая долька — способность вести за собой войска и выигрывать сражения… Кому-то достается одна долька, кому-то пять или шесть, а еще кому-то — кожура мандарина, а то и вовсе ничего.

— Некоторые люди просто не способны воспользоваться даже тем немногим, что им дано, — сказал Сабуро.

— Это другой вопрос, — пожал плечами господин Набуки. — Если человек не может переварить дольку мандарина, значит, у него проблемы с желудком. Это надо не осуждать, а лечить. Акутагава это очень хорошо понимал. Он-то выжал из своей дольки все до последней капли. Зачем ему было продолжать жить?

Сабуро молча кивал, глядя, на выраставшие из моря обрывистые берега Кунашира. Двигатель катера размеренно стучал где-то под палубой, сизый дымок дизельного выхлопа стелился над самой водой Разговор получился странный и не слишком приятный, но это было все-таки лучше, чем совсем ничего: Сабуро побаивался господина Набуки, когда тот вот так угрюмо молчал. Хозяин понемногу начал сдавать, но в последнее время этот процесс пошел с пугающей скоростью.

, Господин Набуки тоже смотрел на приближавшийся берег. Разговор с Сабуро на какое-то время отвлек его от мрачных раздумий, но, как только оба замолчали, прежние мысли вернулись, словно никуда и не уходили Почему-то вспомнились давние времена, когда он впервые начал осознавать свое предназначение — то, ради чего он родился и уцелел в войне, не погиб вместе со всей своей семьей. Тогда ему казалось, что он обязательно доживет до того дня, когда над потерянными Японией островами снова взовьется флаг с изображением восходящего солнца. Теперь господин Набуки начал понимать, что ею надежды оказались напрасными. Обиднее всего было то, что до осуществления его мечты оставалось совсем немного времени — год, два, от силы десять лет. Но он чувствовал, что столько ему не протянуть. Виноват в этом был не возраст и даже не здоровье. Просто желание жить покидало господина Набуки, и с каждым днем этого желания оставалось все меньше.

„Ничего, — подумал господин Набуки. — Это ничего. Мне действительно незачем больше жить. Я сделал в тысячу раз больше, чем мог бы сделать любой человек, любой политик. Я заставил этот подлый мир содрогнуться от ужаса. Я отомстил обидчикам, покарал убийц и осквернителей святынь моего народа. Это сделал я, я один, и, когда пробьет мой час, мир узнает, кто его покарал и за что. Мир должен об этом узнать, и он узнает. Но сейчас думать об этом рано. Нужно все подготовить, чтобы смерть не застала меня врасплох, но, пока я жив, мне придется действовать — до самой последней минуты действовать так, словно впереди у меня еще сто лет жизни. Потому что дело еще нужно довести до конца. Потому что я не имею права умирать раньше, чем…“

— Сабуро, — позвал он, — мальчишка улетел? Сабуро ответил не сразу, и эта пауза не понравилась господину Набуки. Похоже, его старый друг и соратник имел что-то против его последнего замысла. Неужели не только глупый и подлый мир, но и железный Сабуро, его верный помощник, его правая рука, начал испытывать содрогание от того, что делал его хозяин?

Этого не может быть, сказал себе господин Набуки. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Сколько людей убил Сабуро? Кто знает… Пожалуй, он и сам сбился со счета. Почти у каждого из этих людей были семьи и друзья, но Сабуро это никогда не останавливало. И убивал он не потому, что так велел ему господин Набуки — вернее, не только потому. Он убивал и отдавал приказы наемным убийцам, потому что верил и знал: так нужно для дела, иначе о справедливости лучше забыть. „Каждому да воздается по делам его“ — так сказано в Библии. Вряд ли Сабуро придерживался иной точки зрения. Старость — это возраст постепенного угасания, а не перемен. Все старики консерваторы, и профессиональные убийцы — не исключение. Так в чем же дело?

— Да, — ответил Сабуро, когда господин Набуки уже готовился повторить свой вопрос. — Да, Набуки-сан, Рю Тахиро вылетел из Токио час назад под именем Эдогава Тагомицу. Сообщение об этом поступило на мой пейджер пятьдесят с небольшим минут назад.

— Почему ты не сказал мне об этом сразу? — спросил господин Набуки.

— Простите, Набуки-сан. Вокруг было слишком много посторонних. Кроме того, я не думал, что это достойно упоминания. Кицунэ Таками лично подготовил парню все документы, так что никаких неожиданностей быть не могло.