— Я бы предпочла говорить об этом, чем о сурикатах и леммингах, Лео. — От замешательства у него снова вступили морщинки в уголках глаз. — Я сказала, что хочу узнать тебя. А это немалая часть твоей жизни.

— Ну, если ты посмотришь на шрамы, то увидишь, что они не такие уж большие. По крайней мере, на первый взгляд.

Я их не видела, но чувствовала, и этого оказалось достаточно, чтобы я поняла, что это — не пустяк, хотя он хотел отмахнуться. Рак — это громкое слово. Если оно будет произнесено в кабинете врача, то навсегда изменит вашу жизнь. От него не убежать, наоборот, оно привязывается к вам, как будто становится частью вашего имени. Это больше, чем диагноз. Рак оставляет как физический, так и эмоциональный отпечаток.

— Какая у тебя была стадия?

— В первый раз первая. Во второй третья.

Я понятия не имела, что это значит. Должно быть, выражение моего лица выдало меня, потому что он добавил:

— Во второй раз он дал метастаз в лимфоузле. — Он поднял руку и показал на место под плечом, рядом с подмышкой. — Лишь в одном, прямо здесь. Они вырезали опухоль.

— А что насчет твоей мамы? У неё был тот же тип?

Иногда рак передавался по наследству, это всё, что я знала. Объектом моего внимания всегда являлся Лео и наследуемая им семейная винодельня, и мне никогда не приходило в голову, что ему может достаться что — то ещё, что — то настолько ужасно трагичное.

Он кивнул.

— Это называется наследственная злокачественная меланома. — Я невольно вздрогнула, потому что эти три слова, произнесённые вместе, звучали как ругательство. Лео плотнее укутал меня одеялом. — Как — то летом на пляже, найдя у Джио пятно, мама стала чрезмерно подозрительной и на следующей неделе заставила нас всех четверых удалить всё «подозрительное» на вид. — Говоря подозрительное, он изобразил воздушные кавычки, словно чувствовал зло за этим словом. Но именно так всё и было. — Мы с ней — единственные, у кого оказались положительные результаты теста.

— Получается, она в один и тот же день не только узнала, что у неё рак, но что и у её старшего сына тоже? Это чересчур.

— Да.

Я больше ничего не добавила.

Бросилась к нему и обхватила его за талию руками, вероятно, больше для того, чтобы успокоить себя, чем его. Ответив взаимностью, Лео позволил просто обнимать его, без слов. Моя невысказанная печаль пульсировала во мне, и я знала, что Лео мог чувствовать её. Я надеялась, что он мог, потому что это единственное, чем я могла поделиться на тот момент. Я разучилась говорить. Думать. Или как делать что — то ещё, кроме того, как с любовью держать его в объятьях. Это должно было сработать.

— Джули. — Его губы опустились к моим и полностью накрыли их. Страстно. Обнадеживающе. Отстранившись, он произнес. — Я хочу, чтобы ты знала, что я влюбляюсь в тебя.

Наверное, это вырвалось случайно. Он никак не мог иметь этого в виду. Мы знали друг друга, по — настоящему знали максимум неделю. Мне действительно было его жаль за то, что он оговорился, произнеся нечто подобное, потому что он вряд ли осознавал, что я буду рассчитывать. на. каждое. слово.

— Ты не должен так говорить.

Его губы снова коснулись моих.

— Почему бы тебе не позволить мне самому решать, что говорить, а чего не стоит, хорошо?

Справедливо.

Я быстро кивнула и подарила ему самый страстный, долгий поцелуй, на который была способна. Он всё так же сидел с закрытыми глазами и разомкнутыми губами, когда я отстранилась от него.

— Если я правильно понимаю… — он ухмыльнулся и игривым тоном, подходящим к его словам, произнес. — …То ты тоже влюбляешься в меня.

— Думаю, ты правильно полагаешь. — Я притянула его ближе и возобновила поцелуй.

— А я считаю, что ты — отличный художник. — Ещё один поцелуй.

— А я — что ты отличный натурщик. — Ещё два, три.

— К сожалению, не такой хороший как твой Давид, со всеми моими швами и шрамами.

Я с вызовом покачала головой.

— Нет, Давид весь в трещинах и пятнах от едкого птичьего помёта.

Лео не пришлось ничего говорить, выражения его лица оказалось достаточно.

— За триста семьдесят лет на открытой площади птицы могут нанести урон.

— За несколько месяцев рак тоже.

Да, это в самом деле грустно. Мы слишком печально чувствовали себя для людей, которые наполовину признались в возможной любви друг другу.

— Я правда по — прежнему думаю, что ты безупречен, Лео.

Он пожал плечами и отмахнулся от моего заявления, как будто в нём не было правды.

— Считаю, что ты не должна так говорить.

Наклонившись для ещё одного поцелуя, от которого затрепетала каждая частичка моего тела, я сказала:

— Почему бы тебе не позволить мне самой решать, что говорить, а чего не стоит? Справедливо?