– Темно, - сказала девочка.
– Теперь мы уже ни за что не найдем Камыша.

– Наверное. Но согласись, мы не потратили время зря.

– Да, - кивнула девочка.

– Где твой дом?

Девочка назвала улицу, и минут через десять они были у ее дома.

– Не волнуйся, я скажу, что ты ездила со мной.

Едва ступили в коридор, как под ноги им выкатилось что-то мягкое и большое.

– Он пришел!
– вскрикнула девочка.
– Твой тоже вернется, ты не грусти!

– Нет, - мужественно призналась она.
– Мой уже не придет.

Нужно было спешить. Подруги, наверное, уже приехали и волнуются, куда она запропастилась. Что ж, навестит своих знакомцев завтра, а сейчас домой. Домой!

Какое, однако, перед праздником сумасшедшее движение. Хотя бы добраться без происшествий.

Вот наконец и двор.

В подъезде встретила соседку, живущую этажом выше, над ее квартирой. Соседка шла и тихонько напевала песню, услышав которую, она остановилась как вкопанная.

"Чистого неба, дальних дорог, зеленого луга, быстрых ног!" - пела молодая женщина.

– Катюша, что это вы поете? Что за песня?

Спросила так взволнованно, что женщина смутилась.

– Да не песня это вовсе, а так, моя колыбельная. Для сынишки придумала.

– Твоя?
– выдохнула она.
– Так это ты пела, совсем рядышком?!

– Что с вами!
– Катюша испуганно посмотрела на нее.

– Нет-нет, ничего. А ты куда? И где твой сынишка? Новый год где встречаешь?

– Какой там Новый год!
– отмахнулась Катюша.
– Бегу в аптеку за горчичниками. Василек опять простудился.

– Что же ты его самого оставила?

– Ничего, поплачет и успокоится.

– Иди-ка домой, а я съезжу.

– Зачем же, я сама.

– Иди-иди.

Она снова выкатила мотоцикл из подъезда и помчалась в аптеку.

Удивление и смутная вина овладели ею. Подумать только, по всему городу ищет этот голосок, такой жалобный, грустный, одинокий, а он живет над ее квартирой...

Ты распластал меня на холсте, и волосы мои превратились в травы, руки в деревья. Ты расчленил, разъял меня на части, и где-то среди банок гуаши, акварелей, эскизов, кисточек, тюбиков масляной краски затерялось главное моя свеча.

Ты любишь мои руки, глаза, губы, но так странно, что даже ночью, когда и светлячок выглядит лампой, тебе не видно моей свечи. А она мерцает сквозь сорочку, одеяло, пытаясь высветить всего тебя. Ты же, прикасаясь ко мне, ворчишь: "Какие холодные пальцы-лягушата! И когда согреешься?"

С минуты на минуту должны были прийти подруги. Но она так устала, что решила прилечь и немного отдохнуть. Лишь коснулась головой диванной подушки, как ее подхватила, понесла метель.

За ней мчался отряд мотоциклистов, шестнадцатилетних мальчишек. Впереди - Чубчик. Они пролетели через весь город и остановились у дома на Московском шоссе.

– Вот здесь, - сказала она.

Из дому вышла Феодосия с трехпалым псом.

– Ай, хороши ребята!
– улыбнулась бабка, осмотрев мотоциклетный отряд.
– От таких ни один браконьер-разбойник не уйдет.

Феодосия трижды свистнула, и хромой пес превратился в златогривого коня, а на плечах ее запестрел плащ в алых маках.

– За мной, в Большой каньон!
– гаркнула бабка, и отряд помчался за скакуном.

А она поехала домой, где ее ждали подруги. И от того, что дома у нее кто-то был, сердце ее согревалось.

По пути заглянула в окно Орфея. Нарядный, в белой гипюровой сорочке, он сидел за пианино, а с дивана на него влюбленно смотрели ребятишки и жена. Музыка и покой поселились в этой семье, и она радостная поехала дальше. Нужно было навестить Лимонникова. Отыскала его с трудом. Он жил теперь в другом доме, подарив одну комнату Ларе с ребенком. Лицо Лимонникова было чистым и розовым, а рост увеличен на двадцать сантиметров.

Домой, скорей, пока не пробило двенадцать. Они вышли встречать ее. Но почему смотрят такими глазами? И зачем пришел Сашенька?

– Что-нибудь случилось?
– екнуло сердце.
– С Мишуком? Валериком?

– Вот уж и испугалась. Все в порядке, - подхватила ее под руку Смурая.
– С этим мотоциклом и забыла о своем юбилее.

– Нет, правда?
– не поверила она, все еще чувствуя противное еканье в груди.

– Невера, - улыбнулся Сашенька.
– Поздравляю.
– И протянул ей букетик фиалок.