Они вошли в подъезд.

– А тебе идет этот наряд, - усмехнулся он, осматривая ее спортивный костюм, шлем, и неожиданно осекся. Лицо его побледнело.

– Что с тобой?
– всполошилась она.

– Ты?.. Это ты?
– с трудом проговорил он.

Она непонимающе оглянулась на подруг, и увидела, что они тоже изменились в лице.

– Аня, - пролепетала Смурая.
– Иди и загляни в зеркало.

Пожав плечами, она поднялась к себе, подошла к овальному зеркалу. Рассмеялась.

– Ну его, оно сегодня шутит веселее, чем всегда.
– Подошла к другому, прямоугольному.
– Я же говорила этой девчонке, меня здорово разукрасил морозец. И впрямь девушка.

Сняла шлем, стряхнула снег с бровей, щек. Опять посмотрела в зеркало, и глаза ее округлились; оттуда глядела двадцатилетняя Аннушка Зорина.
– Что за бес...

Зазвонил телефон. Она сняла трубку.

– С Новым годом, - сказал голос Аленушкина.

– С Новым годом, - ответила она.

– Что новенького?

– Много кое-чего, - сказала со значением.

– Голос у вас сегодня какой-то звонкий, молодой.

– И голос?
– пробормотала она, и ее стал разбирать смех.
– Это все потому, что мне сегодня шестьдесят.

– Ну? Поздравляю, голубушка. От всей души!

Поймала взгляд Сашеньки: давно не видела этот его взгляд - испуганный, влюбленный, ревнивый. И поспешила повесить трубку.

Все трое продолжали смотреть на нее. Тогда, не понимая, что же все-таки происходит, она собралась с духом и, отгоняя туманящие голову мысли, сказала, как можно равнодушней:

– Зеркала врут. И мое лицо тоже. Рассудите, как я могла оставить вас в своем возрасте, а сама перескочить назад, в другой? Это было бы предательством. Просто сегодня долго дышала свежим воздухом.
– И увидела, как Черноморец стала медленно оседать в обмороке. Едва успели подхватить ее, отвели на диван, потерли виски ватой, смоченной в уксусе.

– А где Роща?
– обернулась она к Сашеньке.
– Почему ты без нее?

Он замялся.

Она посмотрела на него долгим взглядом и сказала:

– Поехали.

– Куда же ты?
– бросилась к ней Смурая и расплакалась, недоверчиво касаясь ее щеки, узнавая и любя в ней свою молодость.

Она обняла подругу:

– Мы скоро вернемся. Привезем Рощу.

Нахлобучила шлем и дала Сашеньке знак следовать за ней.

Опять снежные звезды леденили ее лицо. Она летела на мотоцикле и думала - вот сейчас увидит Рощу и скажет:

– Ты Сашеньку не бросай. Завлекла, так теперь не бросай. Плохо ему будет самому. Он не вредный. Скучным бывает, нудным, капризным. Но ты, пожалуйста, терпи, раз уж связалась с ним. Не слушай подруг, не сбивай себя бабьими сплетнями. Помни: сплошных праздников не бывает. Только с тем и будешь счастлива, кто без тебя не может.

Они мчались по уже новогоднему городу - белому, чистому и светлому от снега. И чем быстрее летел мотоцикл, тем крепче обнимал ее Сашенька. Она знала, что это не ее обнимает он, а Аннушку Зорину, или может, Рощу, и улыбалась сомкнутыми губами. Было ей непривычно хорошо от этих объятий и от того состояния души, которое в последнее время все чаще и чаще приходило к ней.

Вот наконец встретились.

– Здравствуй, Роще! Едем ко мне домой, расскажу тебе все по порядку. Вот он, мой дом. На стене у счетчика висит ключ. Возьми его и спустись вниз. Мотоцикл обычно стоит в подвале. Вот ключ. Ну же, ну! Волнуешься, потому и не лезет в скважину. Спокойней и смелей! Удивляешься, как это я выволакивала его каждый раз по ступенькам вверх? Ничего удивительного карабкаться вверх хоть и тяжело, но приятней, чем ползти вниз. Не пугайся, он вначале всегда так дерзко рычит, а потом укрощается. Слышишь, в каком нетерпении дрожит его теплое бордовое тело? Держись за мои плечи. Поехали! Нас ждут!

Полночь. Улицы пустынны, можно развить скорость и тогда опять почувствуешь ЭТО. Сейчас, еще немного, еще чуть-чуть. Хоть раз в жизни ЭТО надо испытать каждому: когда не поймешь - тебе ли шестьдесят или мне тридцать, тебе ли двадцать или мне восемьдесят и кто ты - Роща или Табачкова, а может, еще кто-то третий, четвертый: Завьялов, Лимонников, девочка с котом, бабка Феодосия, Черноморец, Смурая, Катюша. Ты прекрасна и уродлива, свежа и морщиниста, сильна и беспомощна. Тебя любят и покидают, жалеют и ненавидят. "Будь со мной навсегда" - шепчут тебе и тут же предательски отворачиваются, Кричат "Не уходи!" и выталкивают из памяти вон. И тебе нужно все это перестрадать, во все вжиться, ко всему притерпеться и выдержать. И однажды поймешь: ни дружба, ни любовь, ни удача не проходят, не исчезают, как это тебе казалось раньше. Все с тобой, навсегда, если хоть раз пережил ЭТО: когда у тебя множество глаз и рук, характеров и судеб, имен и лиц, а сердце одно - обыкновенное, маленькое, жалкое, отчаянно бьющееся птахой, готовое вот-вот разорваться. Но может, вовсе и не нужно никуда ехать, чтобы узнать все это, потому что он всегда рядом, зовет и грустит, поет и плачет, тот голосок:

"Чистого неба, дальних дорог, зеленого луга, быстрых ног!"

Весной, когда над городом кружил тополиный пух, на проспекте Кирова открылась выставка местных художников.

Среди портретов виноградарей и строителей, ласковых марин и строгих горных пейзажей висела работа Симферопольского художника Александра Табачкова под названием "Амазонка". Картина была написана в охристо-багряных тонах и притягивала фантастичностью сюжета: над крышами пустынного, еще не пробудившегося ото сна города парил силуэт женщины-мотоциклистки. В первых лучах рассветного солнца ее шлем пылал алым цветком, а мотоцикл отбрасывал на улицы города причудливую тень в виде летящего тонконогого коня.