Шрифт:
Это спросила мать.
Павел снова поник:
— Нет…
— Смотри туда, Павел! — с шумом отодвинула стул женщина, указывая за окно. — Там пшеница, которую ждёт страна. Почему она ещё на полях? Почему стоит комбайн, когда пришли лучшие дни? Это твоя вина, Павел…
Ольга Николаевна оперлась на стол:
— Всю ночь не спали в деревне. Старики, инвалиды пошли жать, а назавтра, без отдыха — опять на работу… Кто виновник всему? Ты, Павел…
Женщина откинула за ухо прядь волос:
— Ты говоришь, что не враг колхозу. Верно, — все тебя знают… Но разве, нарушив дисциплину, ты… на деле… не играл на руку тем, кого наши успехи страшат? Твоя затея всё равно кончилась бы плохо. Почему?.. Потому что ты решил сделать всё один. Пусть бы даже трактор пошёл. Допустим, что, хотя ты многого и не знаешь, сумел придумать что-то новое… Но ведь комбайн, который ты вёл, не смог бы косить на такой скорости… А?
Павел тихо промолвил:
— Так я же… только попробовать…
— Ты до сих пор ничего не понял… ничего не понял. Павел, — с горечью сказала Ольга Николаевна. — Пробовать, когда тебя не раз предупреждали люди во много раз опытнее и старше! Ты не ребёнок, которому можно простить кое-что по неразумению, — голос женщины опять стал жёстким. — Ты комсомолец, Павел, и мы тебе ничего не простим…
Павел всё стоял у стены, и даже из другого конца комнаты Виктору видно было, как бьёт его мелкая дрожь. Виктор не находил себе места. То ему хотелось выбежать из комнаты, то он порывался вскочить и что-то объяснить, и сам же осаживал себя — никакие объяснения не помогли бы Павлу. Ничьи последующие выступления, в которых тоже немало было резких слов, ни путаный рассказ парнишки из второй бригады, который повторил, как он скакал в деревню, когда случилась авария, и как Константин Лукич велел собирать народ, — парнишка снова бросил Павлу: «Ещё стахановцем считался!», но закончил всё неожиданным выводом: «А насчёт, чтоб исключить, это подумать надо, куда ж ему, правда, тогда?» — ничто не произвело на Виктора большего впечатления, чем две первых коротких речи — Катерины и Ольги Николаевны. Да что они, бесчувственные, что ли? Мать и любимая девушка первыми уничтожают Павла. Виктор пытался поставить себя на место парня, а на место Ольги Николаевны — свою мать. Из этого ничего не выходило, — мать умерла, когда Виктор был ещё совсем мальчишкой. Тогда он подставлял на место Катерины Валю. Милая, далёкая Валя, как бы ты повела себя в таком случае?.. И Виктор ёжился от холодка, бегущего по спине, потому что вдруг убеждался, что и Валя повела бы себя точно так же, разве что не комкала бы исписанный листок и нашла бы другие слова, может быть… может быть, ещё более колючие и злые…
Постановили: вынести строгий выговор, ходатайствовать, чтобы Павел был снят с должности тракториста…
Комната опустела — последним, ступая на цыпочках, ушёл Павел, — и остались только двое — Виктор и Ольга Николаевна. Женщина сидела, чуть сгорбившись, и сразу перестала быть похожей на грозного судью, которым была она несколько минут назад. Виктор осторожно промолвил:
— Простите, Ольга Николаевна…
— За что? — вскинулась женщина.
— Я тоже виноват перед всеми вами…
Выслушав Виктора, Ольга Николаевна сидела некоторое время, в раздумье прикрыв глаза.
— Значит, — сказала она, наконец, — и ваш промах обсуждался сегодня на собрании?
— Да…
— Вы поняли, что совершили ошибку?
— Понял…
В наступившей тишине стало слышно, как где-то далеко ворчит мотор автомашины.
— Скажите, — спросила Ольга Николаевна, — кто вам… Почему вы так расстроились, когда Бородин говорил об этом бойце?
— Потому что… это, кажется, мой отец…
— Кажется? Но разве…
— Он не жил с нами, давно…
— Но вы уверены? Бывают ведь совпадения.
— Нет, — покачал головою Виктор. — Всё сходится… И он — должен быть таким, мой отец…
Да, именно таким — сильным, крепким духом — хотелось Виктору видеть отца. Он должен был быть героем…
— Горе! — с неожиданно высокой нотой в голосе произнесла Ольга Николаевна. — Сколько горя пронеслось по земле… Нельзя, невозможно, чтобы это было ещё раз… Гордитесь, Витя, гордись, сынок, таким отцом. Он умер, чтобы жил ты! И если это и не он, гордись всё равно — он общий ваш отец…
От звонкой дрожи в голосе женщины, от неизмеримо ласкового: «Сынок!» что-то затуманило глаза Виктора. Хотелось броситься к ней, прижаться к её груди, к её материнским рукам…
Мотор машины заворчал совсем рядом и смолк. Ольга Николаевна встала, чтобы взглянуть, кто приехал, но, опережая её, в комнату вошёл Бородин.
— Радуйся, парторг! — весело воскликнул он. — Теперь мы горы свернём! Помощь прибыла — девушки из Чёмска. Иди, встречай!..
Вслед за Ольгой Николаевной отправился и Виктор. Весёлый муравейник кипел возле только что прибывшей машины. Девушки в разноцветных платьях, в куртках, в лыжных костюмах сбрасывали на землю свои вещи. Распоряжалась одна — рослая, с низким, почти мужским голосом.
— Виктор! — раздался возглас из толпы.
Виктор взглянул в ту сторону и попятился от изумления, — к нему приближалась Маргарита.
— Довольно вы меня преследовали, — сказала она. — Теперь моя очередь…
Человек прибыл в отпуск
Всё произошло точно так, как мечтала Маргарита, подъезжая к Чёмску. Лейтенант помог ей надеть пальто и взял чемодан. Маргарита вышла на перрон, на миг увидела родной городок, рощицу возле станции, заметила ползущую к переезду потрёпанную полуторатонку, — она была нагружена ящиками и мешками, а сверху сидели какие-то двое, — и всё забыла в папкиных, пахнущих табаком объятиях, — мама стояла рядом и с ревнивым нетерпением говорила: «Ну, хватит, хватит, дайте же и мне, наконец!»