— Бороны я не отдам…

А Филипп Артемьевич взмахнул руками, словно собираясь улететь, и торопливо проговорил:

— Хорошо, хорошо, пусть остаются!.. Водички, так сказать, может, хочешь?..

Она шла тогда по улице, не замечая никого, она до крови искусала губы и только дома, бросившись на колени перед кроватью, разразилась рыданиями. Она почти ощутила руками закопчённые обгоревшие волосы, раньше такие же светлые, как у Павлуши, — она так их любила гладить; она увидела страшные ожоги на родном лице и испытывала такую боль, точно на ней самой были эти ожоги… А маленький Панька, ничего не понимая, сам рыдая от испуга, всё пытался, словно это могло помочь, оттащить её от кровати:

— Маманя, сядь на стул, мама!..

Он сидел сейчас перед нею, маленький Панька, ставший взрослым Павлом. Он ждал суда товарищей, ждал её суда. Он знал свою мать лучше, чем кто угодно, и потому, она была уверена, он не надеялся на пощаду.

Требовать!.. Это слово пришло само собой, когда сгладилась первая боль. Сгладилась? Нет, оно жило в ней, это горе, и сейчас, такое же беспредельное, как и пять лет назад. Ома просто сумела спрятать его в самую глубину души, чтобы горе не мешало мстить.

Мстить врагу… Где, на фронте?

Её не отпустили на фронт.

— У тебя сын, — сказали в райкоме. — Ты сейчас единственный коммунист в деревне. Здесь тоже фронт. Мсти врагу отсюда. Мсти трудом…

Она поняла. Тогда пришло это слово — требовать. Если ты мешаешь работе — значит, ты пособник врага. Если тебе простят сегодня — завтра ты повторишь и усугубишь ошибку. Никаких поблажек. Никаких уступок. Никаких скидок ни на что. Требовать!..

И многие узнали её жёсткую, властную руку. Может быть, чересчур? — иногда спрашивала она себя. И сама же отвечала — нет. Нет, потому, что от самой себя она требовала в сто крат больше, чем от других. Была всегда одинаково строгой и уверенной, чтобы другие могли брать пример, хотя и появлялось желание опять упасть на колени, зарыдать, забиться, чтобы в слезах найти облегчение…

Паня, Павлуша, сынок!.. Пойми, не тебя будут бить сегодня — меня. Твоя ошибка — мой грех. Значит недосмотрела, значит мало требовала. Тяжело тебе сейчас, но так нужно. Для того, чтобы ты стал настоящим человеком, чтобы я могла гордиться тобой. Для товарищей твоих, для Катюши…

Ольга Николаевна взглянула на Катерину. Та сидела неподвижно, потупившись, как и Павел, держа в руках исписанный листок.

Девушка, девушка! Трудно и тебе, а ты знаешь, как трудно мне? Для тебя — любимый, для меня — сын. Станешь матерью — поймёшь…

Ольга Николаевна стукнула карандашом о стол, привлекая внимание Катерины. Девушка, вздрогнув, подняла ресницы, и Ольга Николаевна мигнула ей: не пора ли начинать? Катерина рывком встала со стула:

— Товарищи!.. Собрание комсомольской организации колхоза «Красное знамя» считаю открытым… На повестке дня один вопрос…

— Погоди, — остановила её Ольга Николаевна, — зачем же сразу повестку? Ты что, собрания разучилась вести?

Катерина непонимающе взглянула на Ольгу Николаевну и спохватилась:

— На учёте в первичной организации состоит…

Когда был избран президиум, Катерина схватила бумажку опять:

— На повестке дня — вопрос о безответственном поступке члена ВЛКСМ, тракториста…

Катерина остановилась и глотнула воздуха. Она всматривалась в листок, на котором, очевидно, была записана её речь.

— Тракториста… — повторила Катерина и вдруг, скомкав листок, швырнула его под стол. — Девушки, Ольга Николаевна, ребята! Я всё думала и придумать не могла, как назвать, что Павел сделал. Он… он, как враг поступил…

Павел откачнулся к стене, словно от удара. Громкий шепоток пронёсся по комнате.

— Ещё стахановцем его считали! — бросил парнишка из второй бригады.

— Я предлагаю, — торопилась девушка, будто боясь, что не хватит слов, — из комсомола его исключить…

Павел вскочил с лавки.

— Исключить?! Это нельзя! Как это — исключить? — бессвязно заговорил он. — Ведь мне… Да я… Кто же я буду, если вы исключите?! — вырвался вопль из груди парня.

— Ты просишь слова, Павел? — ровным тоном спросила Ольга Николаевна. — Дадим ему слово, товарищи?

— Дать! — раздался чей-то одинокий голос.

— Я не враг, нет! — вздохнул, точно всхлипнул, Павел. — Да если бы кто колхозу что-нибудь… — стиснул он кулаки так, что кровь отошла из пальцев, — я его, подлеца, сам бы задушил…

Павел разжал кулаки:

— Я хотел, чтобы лучше было… Я не за премией — мне хлеб чтобы скорей убрать… Когда трактор стал, ребята, — Павел впервые посмотрел в лица товарищей, — во мне как жила какая оборвалась!

— Тебе разрешили ускорять обороты мотора?