Шрифт:
Он не ошибся насчёт Вали. Секретарь институтского комитета комсомола сразу сказал:
— Так этим у нас Остапенко заправляет…
И, приоткрыв дверь, попросил кого-то:
— Не в службу, а в дружбу, позови-ка сюда Валентину, быстро…
Валя встретила Виктора спокойно, только веки её чуть вздрогнули.
— Что же вас интересует? — спросила она, решив, видимо, при секретаре не показывать, что они знакомы с Виктором.
— Почему вы решили организовать «университет культуры?» — таким же официальным тоном задал первый вопрос Виктор, хотя хотелось ему спросить совсем другое.
— Потому, что комитет комсомола и все комсомольцы считают, что специалист не только должен глубоко изучить свою профессию, но и быть всесторонне развитым… Любой специалист, — подчеркнула Валя, и нос её чуть заметно сморщился.
— Это ты верно говоришь, Валентина, — вставил секретарь. — А то на тебе — готовится человек стать врачом, а что такое симфония, толком разъяснить не умеет…
— С чего же вы начали? — быстро перебил его Виктор.
Так и шёл у них этот разговор: деловой вопрос, деловой ответ, иногда дополнение секретаря, иногда лёгкий, может быть, только кажущийся Виктору намёк в словах Вали. Вдруг секретаря вызвали. Валя и Виктор остались в комнате одни.
— Ты не сердишься? — не докончив того, что говорила, вполголоса спросила Валя.
— Нет, что ты, Валя, — сказал Виктор, — я понимаю. Только…
— Да?
— Мне скучно без тебя, Валя…
— Знаешь, — Валя ногтем отскребала пятнышко на чернильнице. — Я, кажется, ошиблась, что сказала, Витя, что нам не надо встречаться. Будем, я думала об этом, будем встречаться… иногда. А не надо пока говорить о тем… ты сам понимаешь, о чём. Время покажет, мы сами поймём, что нужно… Нужно больше внимания со стороны комитета комсомола, — резко переменила тон Валя при виде входящего секретаря. — Например, насчёт помещения…
— Это верно, что верно, то верно, Валентина. — согласился тот. — Тут ещё надо поразмыслить…
Статья об «университете культуры» писалась удивительно легко. Виктор с удовольствием поставил в конце её: «В. Тихонов», — до сих пор все его заметки шли в газете без подписи. Перепечатав статью, он понёс её Студенцову. Тот был в кабинете не один: напротив сидела Маргарита, а Игорь декламировал стихи. Он словно и не заметил вошедшего:
…Узкий парус, как вестник разлуки, Распустился упругим крылом. Я гляжу на любимые руки, На волны прихотливый излом…— Это его же стихи? — спросила девушка.
— Да, конечно, — чуть поморщился Игорь, досадуя, очевидно, что его прервали, и звучно продолжал:
…То не чаек белые крылья, Не волны лебединый разбег. Кто спросит меня — любил ли я?.. Горит белорозовый снег…— Не понимаю, — решительно сказала Маргарита.
Студенцов развёл руками:
— Ну, Рита… Ведь это не строки, это музыка… Ведь здесь главное даже не в том, о чём написано, — как написано, вот в чём секрет… Ну, хорошо, тогда другое…
Он прикрыл глаза, припоминая:
— Ах, да:
Это осень ленты золотые Заплетает в дальние леса. Говорит теперь слова простые Сгорбленный и опустевший сад…— Когда это было написано? — ещё раз прервала Маргарита Студенцова.
— Не помню точно, кажется, где-то во время войны. В сорок третьем, что ли. Но слушайте…
…Окна дачи сиротливо стынут, Накрест заколочены доской, Так глаза останутся пустыми, Перечёркнутые навсегда тоской…— Не понимаю, — вновь сказала девушка.
— И это? — воскликнул Игорь. — Вы шутите?..
— Я не шучу, — вдруг зло произнесла Маргарита, и Виктор, остававшийся до сих пор спокойным свидетелем беседы, шевельнулся на диване: кажется, впервые видел он Маргариту такой. — Я не по-ни-ма-ю… — раздельно сказала девушка, сделала паузу и неожиданно заговорила о том, что как будто не имело никакого отношения к предмету спора: — Наш городок, Чёмск, маленький, военных заводов, как вам известно, там нет. А фронту Чёмск всё-таки помогал. Да, помогал, — Маргарита взглянула на Студенцова, точно ожидая возражений. — Даже девчонки-школьницы. Пельмени стряпали для бойцов. Думаете, пустяки? Это, если бы одну-две сотни. А когда десять-двадцать тысяч?.. И было это как раз тогда зимой сорок третьего… Я не по-ни-ма-ю, как можно было в те дни, когда старики в Чёмске кровавые мозоли на руках натирали — они валенки катали, когда даже девчонки работали чуть не до потери сознания, как можно было в такие дни сидеть и высасывать из пальца эти… «ленты золотые»…
Невольно повинуясь порыву Маргариты, Виктор и сам перенёсся на два года назад. Сорок третий… Зимой на завод пришёл срочный фронтовой заказ. Три дня многие даже не уходили домой. Спали прямо в цехе — на ящиках, просто на полу, расстелив куртки. Землистые, покрытые густой щетиной лица рабочих и сейчас Виктор видел так же ясно, как и лица Маргариты и Студенцова… Если бы в ту пору в цех явился бы вдруг поэт и стал читать это… Да нет, он не посмел бы прийти…
Студенцов закурил, пуская в потолок голубоватые кольца дыма — большое, поменьше, ещё поменьше. Ироническая улыбка тронула его губы: