Матвей сидел в машине перед материным домом, уже второй час. Сидел и никак не мог заставить себя подняться. Хотелось, честно говоря, напиться, чтобы отключить весь этот мысленный поток. Но… Завтра он твердо намеривался ехать к ней в больницу, потом на работу, и бухать не вариант. В желудке жалобно заурчало. Он не ел целый день за всеми этими событиями. Да как-то всё это отошло на второй план. А вот теперь он отчётливо почувствовал голод.

Он поднялся на четвертый этаж, и тихо открыл дверь. В гостиной горел свет. Он разделся, прошёл. Мама сидела на диване смотрела телевизор. Он опустился рядом, и обнял её за плечи, уткнулся в основание шеи. Закрыл глаза, и на мгновение почувствовал себя маленьким сопляком, который с любой проблемой может прйити к маме, и она всё решит, поможет, поймёт.

— Как ты? — спросил он.

— Все хорошо! — ответила мама. — А ты как?

— А у меня всё хреново, — вздохнул он, и, взяв себя в руки, отлип от неё и пошел в ванную.

Стоял под душем, под горячими струями, уперев руки в стену и свесив голову.

Блядь! Да что же его так выворачивает? Сука! Сука!

Он со всего размаху впечатал кулак в кафельную плитку. По костяшкам потекла кровь. Плитка немного треснула. Он тупо уставился на свою руку, наблюдая, как собирается в ранках кровь, и вытекает струйками, скользит по кисти.

Эх, Неженка, если бы она его только простила? Он бы к её ногам, весь мир положил. Сдохнуть хочется от этого безразличного взгляда. Сука! Разбежаться и башкой об стену, чтобы мыслей о ней там больше не было!

— Матвей, давай выходи, — зовёт мама, прерывая его мысленные бичевания.

Он быстро моется, и, вытершись насухо, накидывает свежую одежду, выходит. Идёт на кухню. Там его ждёт тарелка наваристого, ароматного борща. Мама сидит напротив.

— Садись, ешь! — командует она.

И он садится и наедается до отвала, и ему становиться лучше, по крайней мере, чувство загнанности проходит.

— Что случилось-то? На тебе лица нет? — наконец спрашивает мама.

Матвей не глядит на неё, растирая ещё кровоточащую руку.

— Сломал я по ходу Любу! — сдавленно отвечает он. — И себя заодно.

Мама молчит, ждёт его пояснений. Матвей, не поднимая повинной головы, тоже молчит, но почему-то становится легче.

Она встаёт, подходит и обнимает его, прижимает его голову к груди, гладит влажные волосы.

— Всё будет хорошо, — говорит она, не дождавшись его ответа, — иди спать, сын.

Лежа на диване и медленно погружаясь в сон, он вспоминает тот день, когда узнал о гибели отца. Почему-то ему вспомнилась та глухая тоска, что навалилась тогда на плечи.

Безысходность.

Всё. Смерть. Теперь ничего не повернуть назад. Не изменить. Не исправить. Не забрать сказанные в пылу слов. Не попросить прощения. Не у кого. Был человек и не стало. Тогда трудно было представить себе дальнейшую жизнь. Но она продолжилась, пошла своим чередом. Он стал тем, кто он есть. Да и не задумывался он об этом никогда, а сегодня видимо день откровений, даже перед самим собой.

Он повернулся на другой бок, и заснул без сновидений.

11

С утра приехал папа. Весь взволнованный, то и дело соскакивал со стула, и интересовался моим самочувствием. Я даже опасалась, как бы ему самому не было плохо.

Я позёвывала. Не спала почти всю ночь.

Только забывалась сном, как в груди вспыхивало чувство утраты, потери, невосполнимой, и глухой. Словно умер кто-то. Настолько было больно от этого предательства. Жгло изнутри. Хотелось бежать, делать что-то, чтобы догнать, поймать за хвост ускользнувшее счастье. Но было поздно.

Я не ненавидела его. Я не умела. Я просто словно увидела его с другой стороны. Увидела, то, как он забавлялся мной. Всей моей наивной реакцией на него. Как отдавалась до самой капли. Шептала словно в бреду его имя, и даже когда он внезапно вернулся, приняла, почти безропотно, впустила обратно в свою жизнь. Для него это было просто развлечение. Способ скоротать время. Дома одна женщина. Вне дома другая. Возможно на работе третья. И я всего лишь одна из.

Я сама виновата. Как можно быть такой наивной, и глупой. Отдаться первому встречному. Как? И что ждать в ответ? Любви?

Нет, я не ненавидела его. Я жестоко разочаровалась. В нём. В себе. В жизни. В любви.

Я словно отрезвела, после того как прибывала в сладком хмеле. А теперь, проснувшись поутру, я вижу, совершенно очевидно и без прикрас, что это не он виноват, это я дура, позволила собой пользоваться. Ведь я ничего толком не знаю про него, но зато охотно впустила в свою жизнь. Да что там, я отдала свою жизнь, на распоряжение ему.

Я долго плакала, потом успокаивалась.

Сейчас он зачем-то говорит, что любит, что не врет. А я боюсь довериться ему. Ведь если моё израненное сердце снова оживёт в его руках, а потом он снова его растопчет, я умру. Физически не выдержу этой муки, потому что, не смотря на всю его порочность и ложь, я любила его, и искала способы оправдать его, чтобы найти причины быть вместе. Но… Но, эта боль что разливалась в моей груди отрезвляла меня. Разве, когда любят, делают так больно?