— Скучала по мне, Неженка? — улыбнулся он, и накрыл своим ртом мои губы.

Опять требовательно властно, на грани с болью, и так волнующе, и возбуждающе, что я вмиг забываю обо всем. Зарываюсь пальцами в его волосы, и упиваюсь ароматом и вкусом, что дарят его губы. Ненасытные, и такие будоражащие. Только от одних этих прикосновений, я вся таю, а тело наполняется негой, ожиданием большего, более острого удовольствия. Чувствую, как его руки тянут подол туники вверх, и это мой последний шанс, остановить его, потому что, потом я уже не захочу.

— А как же ужин? — выдыхаю я, оторвавшись от его губ.

Он открывает затуманенные, потемневшие глаза, и снова пытается завладеть моими губами, руки его сжимают мои бёдра.

— Матвей, — почти молю его, потому что с ним по-другому не могу.

Если сейчас не остановиться, то я уступлю его напору. Не могу противиться, противостоять его силе. Тем более чувствую, как он упирает в меня свой каменный член, что дыбится под брюками.

— А что у нас на ужин? — спрашивает он, и склоняется к моей шее, и так чувствительно прикусывает, что я вскрикиваю, но потом сразу нежно целует, чтобы унять боль.

— Тебе не кажется, что на моём теле и так много твоих отметин, — отстраняюсь я от него, насколько это возможно, ведь позади стенка.

— Вот и хорошо! — довольно мурчит он. — Пусть никто не сомневается, что ты моя!

— Что? Кто? — я немного опешила от таких слов, но он только криво улыбается и отходит от меня, поднимает выпавший из моих рук букет, и протягивает его мне.

— Ну что кормить будешь, а то я не прочь и тебя сожрать! — он разворачивает меня за плечи в сторону кухни, и подталкивает, а сам отстаёт.

Я первым делом ставлю огромный букет в самую большую кастрюлю, потому что больше он никуда не помещается.

Поворачиваюсь, он стоит на пороге, подперев плечом косяк, и разглядывает меня.

— Садись, — я указываю на стул перед столом, и начинаю сервировать стол. Но Матвей вдруг обнимает меня сзади, и машет перед лицом какой-то черной бархатной коробкой.

— Это тоже тебе, Неженка, — воркует он.

А я смотрю, на эту коробку, и сжимаю в руках тарелку.

— Ну что же ты, открой! — Матвей разворачивает меня к себе, и забирает из рук тарелку, а вместо неё вкладывает коробку.

Я открываю её.

На белой атласной подкладке лежит красивый тонкий браслет. И, по-моему, это платина, и камни не фианиты. Огранка очень уж характерная для бриллиантов. Я достаю браслет и верчу его в руках. Камни сразу же играют в приглушенном свете кухонной люстры.

— Тебе не кажется, что это слишком для второго дня знакомства, — пораженно выдаю я, упираясь взглядом в него. — Это же явно не бижутерия.

— А вот сейчас накормишь, и посмотрим, слишком или нет, — беспечно отзывается Матвей и садится за стол. Я оставляю коробку, и накрываю на стол.

Сажусь напротив.

— Чего сама не ешь? — спрашивает Матвей, подцепляя вилкой, мясо и отправляет в рот, и жмурится от удовольствия.

Да, я знаю, что вкусно!

— Я не ем после шести, — отвечаю я.

— И эта туда же, — закатывает он глаза.

Эта брошенная им фраза мне очень не нравиться и я уже вознамерилась узнать его, а кто собственно ещё, туда же!

Но он сбивает меня.

— Поверь мне, Неженка, ты ахуенно выглядишь! — как всегда в своём репертуаре делает он мне комплимент.

— Я вообще не пойму, как ты с такой задницей, и умением готовить, ещё не замужем!

— Видимо не нашлись ценители до тебя! — усмехаюсь я.

— И много их было, до меня? — вдруг серьёзно спрашивает он.

Глаза вмиг похолодели.

— Матвей… — я подбираю слова, чтобы послать его со своими вопросами, но никак не могу ничего придумать, под этим холодным взглядом.

— Ну же Неженка, не стесняйся! — он отодвигает от себя тарелку, и складывает длинные пальцы, в замок. — Расскажи много мужиков трахали тебя, до меня.

Я вспыхиваю от такой наглости. Вскакиваю из-за стола. Почему, я сижу и выслушиваю все эти гадости.

Хватаю со стола тарелку, с недоеденным ужином и кидаю её в мойку.

— Иди, знаешь куда, Холодов, — шиплю я.

Он встаёт и ловко скручивает меня, прижимает к стене, и нависает словно скала.

— Ух, ты Неженка умеет быть фурией! — обманчиво ласково воркует он, вот только в глазах так и плещется гнев, холодной коркой затягивая и без того стылый взгляд. И я уже дрожу, глядя на него, и жалею о своей вспышке.