А у матери, у Марии Осиповны, после каждого семейного совета остаются две возможности: либо открыто и громко торжествовать, либо тихо поплакать в подушку.

Конфликты. Обычных скандалов в любой семье всегда предостаточно, но они, как бездымный порох, вспыхивают ярко, а сгорают быстро. Мы же будем говорить о конфликтах, имеющих в основе разные точки зрения по принципиальным вопросам. При этом не забудем, что семья — добровольно-принудительная ячейка: мужья и жены объединяются добровольно, а дети появляются на свет, отнюдь не давая на то согласия. Очевидно, наши исходные позиции для оценки разного рода конфликтов тоже должны быть разными.

Если между родителями складываются невыносимые отношения, мы понимаем: они противоречат добровольной природе брака и потому ставят семью под удар. Быть семье или не быть, зависит в конце концов от отца с матерью, не от детей. Дети — страдающая, но бессильная сторона, и какие бы люди ни расходились, какая бы семья ни рушилась, это всегда трагедия, которой нельзя не сочувствовать.

К счастью, взрослые Поляновы по наиболее важным вопросам обнаруживают трогательное единство, а если и ссорятся, то так, чтобы дети не слышали и продолжали смотреть на них «теми же глазами», как сказала Мария Осиповна.

Иначе складываются отношения внутри молодых пар, особенно у Ирины со Славой. Они тоже родители, хотя и недавние, и основные конфликты у них — «становленческие», связанные, главным образом, с желанием Ирины утвердить себя в молодой семье.

Пожалуй, ни одна революция в мире не осуществлялась так трудно и долго, как женская эмансипация. Она происходит и сегодня, мы это увидим на маленьком примере, взятом из Славиной семьи. Но прежде я хотел бы напомнить читателю, что, когда Конвент провозгласил в 1793 году права человека и гражданина, этим гражданином был мужчина. Некая Олимпия де Гуж, поняв это, немедленно выдвинула в противовес семнадцать пунктов прав женщин. Она сказала: «Если женщина имеет право всходить на эшафот, то она должна иметь также право всходить на трибуну!» Бедной Олимпии де Гуж удалось воспользоваться только первой половиной провозглашенного ею лозунга: в ноябре 1793 года она взошла на эшафот и сложила свою пылкую голову.

А между тем, сказал бы я с некоторой тревогой в голосе, история знает случаи, когда женщины определенно брали верх над мужчинами. В Центральной Африке, например, на реке Замбези жило племя балонцев, в котором молодой человек, женившись, переселялся в деревню своей жены и брал на себя обязательство снабжать тещу дровами до конца ее жизни.

Вернемся, однако, к обещанному примеру. Олимпией де Гуж была Ирина. (Забегая вперед, скажу, что на эшафот поднялся все же Слава, а не она.) Так вот, Слава с получки частенько выпивал с друзьями — не потому, что любил выпить, а потому, что не умел отказать. Ирина, конечно, возражала, и вовсе не в целях экономии денег — читатель это скоро поймет. Первое время она ходила к проходной, где собирались многие женщины, и сопровождала мужа до дома. Друзья, как им и положено, смеялись, а Ирина плакала, устраивала громкие скандалы при всех, на лестничной клетке, что называется — в голос. Она была, по выражению Марии Осиповны, «девушкой ладной, но дерзкой», а соседи, как известно, к каждому услышанному слову умеют прибавлять десять своих. Очень вся семья переживала за Славу и его «вибрирующую» честь. Он, как мог, успокаивал жену, говорил ей: «Не кричи, люди ведь слушают», но куда там — чистая «итальянка»! «Мне, — кричит, — плевать, мне ты важен!»

Коротко ли, долго ли продолжалось это, но, когда я познакомился с Поляновыми, у них в семье уже торжествовала «новая жизнь». В день получки Слава надевал белую рубашку, светлый галстук, хорошо отутюженные (им самим, замечу в скобках) серые брюки, коричневый пиджак с торчащим из кармана бежевым платочком, черные мокасины, каблуки у которых ему пришлось по настоянию Ирины свести на конус, и вместе с женой, слегка подмазавшей губки, отправлялся в ресторан. Кстати сказать, в компании тех самых друзей, которые некогда смеялись, а теперь вели под ручки собственных разодетых жен.

Борис Ефимович презрительно называл ресторан «ресторацией, где женщины при их-то золотом возрасте ходят почти что нагишом», и никак не брал в толк, что ресторан — не обязательно то место, где следует напиваться, а где можно послушать музыку, потанцевать, посмотреть на людей и показать им себя. Провожая сына, он глядел на него взглядом поверх очков, всем видом своим говоря, что сын докатился до ручки. Во времена Бориса Ефимовича по ресторациям не ходили.

Сегодня в семье у Славы «нет раздела на мужчину и женщину», как сказала Ирина. Добиться этого было трудно, шла ломка характера и ломка традиций, но Ирина все же добилась, и теперь они с мужем все делали вместе: и гуляли, и занимались хозяйством, и нянчили дочь. Если Слава уходил в магазин, Ирина за это время вбивала металлический карниз в стену. У нее, конечно, получалось плохо, но и тут они были равны, так как обед, приготовленный Славой, иногда бывал пересолен. Ничего, ели — смеялись. Любопытно то, что Слава не скрывал от соседей своих кухонных забот, ходил гордо и авоську из «Люкса», как назывался ближайший к ним магазин, носил не пряча. Равенство он считал справедливым, потому что усвоил простую истину: сделаешь жене добро — себе же будет лучше.

Вы слышите, мужчины?

Но основной водораздел отношений во всех семьях, как и в этой, проходит по линии матерей и дочек «отцы — дети». И это естественно, это отражает нормальный процесс развития общества.

На стороне отцов — опыт, на стороне детей — дерзание: потрясающий сплав, когда он становится сплавом! И для пользы дела речь надо вести о степени терпимости одних к позициям других. Белинский писал, имея в виду стариков, что их заблуждения выходят из памяти сердца, всегда святой и почтенной, и потому нельзя отказывать им не только в уважении, но и в участии: ведь «храм оставленный — все храм, кумир поверженный — все бог!». С другой стороны, добавим от себя, и старики должны помнить, что молодые тоже искренне создают новые храмы.

Главное — то, что у нас и отцы и дети находятся по одну сторону баррикады, у них единая цель и единая отправная точка. Сходясь корнями, они разветвляются в вышине.

Каждый отец когда-то был ребенком, а каждый ребенок когда-то станет отцом, — неужто, казалось бы, в этой формуле не содержится то примирительное начало, которое должно психологически объединять матерей и дочек?

Прямо так и хочется, если бы это было возможно, довернуть нашу жизнь на каких-то пол-оборота вперед или даже назад, чтобы позиции отцов и детей раз и навсегда совпали и больше не расходились, положив тем самым конец пресловутой проблеме! Но весь смысл прогресса в том-то и заключен, что пол-оборота разницы должны существовать вечно, обеспечивая простор развитию, и так же вечно напоминать нам, что всегда будет отец, держащий наготове ремень, и всегда будет сын, боящийся этого ремня, — всегда должен быть отец, преподающий сыну урок, и всегда должен быть сын, желающий знать больше преподанного урока.