Сейчас, конечно, все разговоры — главным образом, о Беленкове.[54] Он был по «ревиру»[55] в Югославии, оттуда как-то уехал в Мюнхен и там получил туристскую визу в США. Сейчас он в Вашингтоне в госпитале. От него ждут разоблачений и одно заявление он уже сделал: о том, что он не может жить

в стране, где ненавидят и преследуют таланты, молодежь и нацменьшинства. <…>

<…> <В «Русских новостях»> статья Н. П. Смирнова о «Лолите» Набокова.

20 июля. Середина лета. <…> Атмосфера нервная, полная каких-то ожиданий. Год неспокойного солнца. <…>

В Москве в Вечерке за 19 июля нашел маленькое объявление о смерти на 83-м году жизни Алексея Елисеевича Крученых.[56] «Лит. г азета» не нашла нужным это сообщить. Я читаю ежедневно 5–6, а иногда и больше газет и нигде этого не было. Трудно сказать, сколько процентов шарлатанства было в его сочинениях, — может быть, 99 %. Но к нему же иногда недурно относились такие люди, как Маяковский и Пастернак. Я знал его хорошо, и до моего ареста он часто доставлял мне редкие книги: стихи Цветаевой и пр.; драл он за них здорово, но я не торговался. <…> А физически он был всегда неприятен, словно грязен: потные руки. Он еще торговал автографами и выпрашивал их у всех чуть известных литераторов. И у меня тоже. Это «для тела». А для «души» — он читал детективные, исторические, бульварные и всякие приключенческие романы. <…> Мир его праху! Это была по-своему яркая и занятная фигура.

Слушал по Бибиси не опубликованный у нас ответ чехов на варшавское заявление. В нем все корректно и спокойно и убедительно и вероятно правдиво, но одна фраза бьет под ложечку противников. Это слова о том, что дальнейшее развитие Ч. Словакии не должно знать методов «полицейско-бюрократического государства». Вот в чем суть. <…>

1969

17 янв. <…> В Праге во время студенческой демонстрации сделана попытка самосожжения в знак протеста против советской оккупации. Покушавшийся в тяжелом состоянии.[1] <…>

19 янв. <…> О самосожжении в Праге наши газеты не пишут. Все полосы заполнены космонавтами.

Даже если пьеса не пойдет (хотя почему бы?), все равно хорошо, что она будет написана. Количество начатых и не законченных моих работ слишком велико. Придумал я ее в общих очертаниях еще до ареста.[2]

19 янв. (продолжение) <…> Кое-как слышу радио. В Праге умер сжегший себя студент. Антисоветские студенческие демонстрации.

20 янв. <…> Завтра обещал привезти на Ленфильм заново отредактированный сценарий. Ох, как он мне надоел! Если до февраля я отделаюсь от сценария и начерно закончу пьесу, — будет хорошо.

22 янв. <…> Космонавты — хорошие ребята с куда более интеллигентными лицами, чем члены правительства. <…>

Говорят, что в Москву недавно вернулся Маленков с семьей после 12-летнего изгнания, получил дачу с машиной и пенсию повышенного размера, т. е. его уравняли с Хрущевым.

Письма Левы <Левицкого>[3] и Шаламова.[4] Шаламов хвалит мою статью в «Прометее» и какие-то стихи М. Петровых.[5]

23 янв. <…> В Ч.Словакии еще одно самосожжение — в Брно. В субботу 25-го похороны Яна Палаха. <…>

24 янв. <…> Нарастает напряжение и в Праге. Еще одна (уже 7-я) попытка самосожжения. <…>

25 янв. <…> Да, с №12 «Нового мира» какое-то затруднение. Твардовский до 13-го не пил и был «на удивление» в хорошем настроении. С 13-го в «штопоре». Юра[6] кончил и сдал сценарий. <…>

27 янв. <…> (Речь идет о покушении при проезде правительственного кортежа с космонавтами в Кремль. — М. М.) Французская газета «Орор» (фр. «LAurore» — «Заря». — М. М.) посвятила 6 столбцов покушению у Боровицких ворот, однако, видимо, никаких новых данных там нет: одни догадки и умозаключения. Но откуда-то стало известно, что выстрелы раздались не из толпы, а из караульного помещения сбоку ворот. Это странно и зловеще. Все комментаторы считают, что выстрел был направлен не в космонавтов.

28 янв. <…> Слышал по радио, что покушавшийся в Кремле — младший лейтенант войск кремл<евской> охраны <Ильин>[7], что он, стреляя, выбежал из караульного помещения, потом пытался принять яд, но ему не дали. Какой-то «азиатский коммунист» передал, что в тот вечер в Кремле был «хаос и паника».

29 янв. <…> Жюри Союза журналистов в Париже избрало Солженицына «лучшим иностранным писателем года», но сообщило, что посылаемые ему через ССП письма не доходят. Какой позор! <…>

2 фев. <…> Купил книжечку — сборник «Пять обелисков» со стихами 5 поэтов, погибших на войне. Из 5 только один настоящий поэт — Иван Пулькин.[8] Его включил в книжку Валя Португалов, ее составитель.[9] <…>

В книге 35 стихотворений Ивана: среди них есть и из его лучших. Многие из них сберег я и передал Вале. Некоторые Иван мне не раз читал. А стихотворение «Два друга уезжали», на котором написано, что оно посвящено Пущину и Кюхельбекеру, на самом деле было посвящено брату и Валентину. Эти стихи мне передал сам Иван зимой 37–38гг. в Ленинской библиотеке (я уже наладил тогда переписку со Львом, прибывшим на Колыму), и я ухитрился их ему переслать.[10] <…>