Он сел, от грудины до паха его пронзила мучительная боль, и он с такой силой вцепился в край кровати, что мускулы на руках вздулись как веревки. Через несколько непереносимых секунд боль стихла. Глубоко вздохнув, он снова лег. Послышались легкие шаги Морин, возвращавшейся из туалета. Она вошла в спальню и закрыла за собой дверь. Длинная черная прозрачная ночная рубашка развевалась на ней, как нейлоновый туман. Сквозь ткань Уотсон видел четкие контуры ее прекрасного тела. Несколько долгих секунд она постояла у кровати с его стороны, глядя на распростертое голое тело, потом легкой рукой погладила его по животу.

– Ты лучше себя чувствуешь? – спросила она.

Он кивнул и привстал, чтобы ее поцеловать, чувствуя, как ее мягкая рука скользит ниже к его пенису, гладит его и ласкает, пока он не достиг полной эрекции. Он потянулся и развязал бант у ее шеи, так что ночная рубашка легко соскользнула на пол, обнажив ее прекрасное тело. Согнутой ладонью он с нежностью обхватил ее грудь, потянулся, чтобы кончиком языка дотронуться до сжавшегося соска. Взяв его свободную руку, она помогла ей войти внутрь себя. Его пальцы гладили ее волосы, а потом вошли во влажную глубину.

Ее движения стали убыстряться, и Уотсон почувствовал, как его окатила волна удовольствия. Он целовал Морин в губы, шептал ей слова любви, но ее страсть не знала границ, своей рукой она толкала его в себя, и он послушно вошел в нее, и оба застонали от удовольствия.

И в этот момент Уотсон почти закричал от боли, разрывавшей его грудь и живот. Заскрежетав зубами, чтобы не кричать, он повернулся и упал на Морин, чувствуя, как боль вонзает в него свои острые ножи. Потом он повернулся на бок, и его пенис потерял свою силу.

– Дэйв, – задыхаясь от экстаза, прошептала Морин, – что с тобой?

– О Господи, – прижимая руки к животу, прошептал Уотсон.

– Я немедленно звоню доктору, – слезая с постели, сказала Морин.

– Нет, не надо. Сейчас все будет в порядке, – кивнул он ей, заметив, что боль стала его отпускать.

Морин остановилась, все еще держа пальцы на ручке двери, и смотрела, как он встает и подходит к зеркалу. Живот уже так не выпирал, но боль оставалась. Он глубоко вздохнул несколько раз и с каждым вздохом боль стихала. Наконец он вернулся в постель. Морин легла рядом и стала указательным пальцем гладить его горячую щеку. Повернув к ней голову, он поцеловал ее палец и улыбнулся.

– Думаешь, все будет в порядке? – спросила она.

– Боль почти ушла, – улыбнулся он. – Утром я буду как новенький.

Они выключили лампы у кровати, и Морин легла ближе к нему. Вскоре она уже спала. Уотсон лежал и опять наблюдал за слегка колеблющимися шторами. Боль стихала, и к половине второго он тоже погрузился в сон.

Морин первая услышала звон будильника. Дотянувшись до него, она выключила звонок и тронула Уотсона за плечо.

– Дэйв, – пробормотала она сонным голосом.

Он не шевельнулся. Протерев сонные глаза, она опять его окликнула. Он лежал на боку, спиной к ней, и опять он ей не ответил. Приподнявшись на локте, Морин наклонилась над мужем. Когда он не откликнулся и в третий раз, она потрясла его за плечо. Никакого впечатления. Уотсон оставался неподвижным.

Морин вылезла из постели, обошла кровать и встала на колени около мужа. Рукой потрогала его щеку – она была холодной, и внезапно Морин почувствовала страх.

– Дэйв! – На этот раз она потрясла его за плечо изо всех сил.

Он приоткрыл глаза, и она почувствовала облегчение. Веки у него опухли и были покрыты какой-то коркой. Медленно открыв глаза, – он посмотрел сквозь жену, как будто ее тут не было. Морин снова и снова называла его имя. Наконец он перевернулся на спину, его рот слегка приоткрылся, и он издал странный звук, словно у него все в горле пересохло.

– Всемогущий Боже, – простонал Уотсон, закрыв глаза руками.

– Мне показалось, что ты умер, – сказала Морин.

– Похоже, что я и в самом деле умер, – просипел Уотсон, массируя переносицу большим и указательным пальцами.

– А как твой живот?

Он медленно сел, головная боль была просто непереносимой, казалось, кто-то бьет его сотнями красных молотков в висок. Он посмотрел на свой живот: никакой боли, никакой припухлости. В нескольких местах он нажал рукой.

– Совсем не больно, – сказал он и попытался улыбнуться, но боль в голове ему не позволила этого сделать. – Совсем живот не болит. Зато чертова голова!

– Сейчас я приготовлю завтрак, а ты прими несколько таблеток парацетамола, – сказала Морин, надевая домашний халат и выходя из спальни.