Второй раз Кронмир вышел из дома уже с капитаном Парменио, ближе к полудню. Обоих ждали в герцогском дворце: Парменио в морском совете, с рассказом о сражении с чудовищами, а Кронмир должен был предстать перед Семью. Они выпили по маленькому стакану вина на тихой площади, в тени огромного старого дерева. Здесь угроза миру почти не ощущалась, но все же в городе царила тишина, странная даже для Кронмира, который не бывал тут раньше.

– Большинство судов здесь, – сказал Парменио. – Наверное, четыре пятых из них стоят в доке, и никто не ремонтируется.

Кронмир подумал, что старик хочет рассадить горожан по кораблям и бежать. Что все так плохо.

Они разделились на площади перед дворцом и великолепной базиликой. Кронмир зашел в церковь и задал шепотом один вопрос. Его направили к священнику, который принимал исповедь у алтаря святого Георгия.

Кронмир опустился на колени перед пожилым строгим священником с очень старомодной тонзурой.

– Как тебя зовут, сын мой?

– Дракон. – Кронмир назвал сегодняшний пароль.

На мгновение у священника перехватило дыхание. Он опустился на колени рядом с Кронмиром.

– Я очень долго ждал.

Исповедаться у Кронмира не получилось. Слушал он куда больше, чем говорил. Стороннему наблюдателю показалось бы, что исповедуется священник. Наконец Кронмир склонил голову, получил благословение и ушел.

Герцогский дворец оказался роскошнее любого здания, где ему приходилось бывать, если не считать императорского тронного зала в Ливиаполисе. Лестницы здесь делали из мрамора, потолки везде были кессонные, в нишах стояли статуи – особенно часто встречался святой Аэтий, – а в большом зале для ожидания висел огромный гобелен, изображавший битву при Шалоне. Больше сотни человек, мужчин и женщин, дворян и торговцев, ждали здесь разрешения своих дел; многие тревожились. Кронмир назвал свое имя, и почти сразу слуга с выбеленным лицом провел его к маленькой дверце.

– Да благословит тебя господь, брат, – сказал незнакомый человек. Другой перекрестился.

Кронмир сообразил, что войти в эту дверцу все боялись.

За ней шла круто вверх узкая деревянная лестница между стен, обшитых резными ореховыми панелями. Некоторые сцены он узнал – но, возможно, должен быть узнать все. На одной панели пытали людей, выдергивая им кишки и наматывая их на вертел над огнем. На другой две женщины сдирали кожу с мужчины. Лицо его искажала такая боль, что Кронмир почти услышал крик. На третьей кому-то отрубали голову. Что же, смысл понятен.

На лестнице Кронмир был один. Интересно, что бы случилось, если бы он просто развернулся и вышел из дворца на площадь, где свободно ходили люди и продавалась рыба. Он сказал себе, что бояться нечего. Но пыток он все же боялся. Он хранил множество тайн и постарался бы хранить их и дальше – а это значило, что ему пришлось бы терпеть очень много боли и унижения.

Кронмир хорошо это понимал, потому что раньше его уже пытали. Но он поднимался дальше, пока не добрался до маленького окошечка и закрытой двери.

Лестница на этом закончилась, так что он постучал.

– Входи.

Кронмир толкнул дверь, и она поддалась. За ней горел тусклый свет. На скамье сидели четыре человека в алых мантиях, белых париках и белых масках.

Кронмир поклонился. Четверо кивнули в ответ.

На скамейке оставалось свободное место – ее делали для семерых людей? Кронмир заметил, что двое слева сидели совсем рядом, соприкасаясь бедрами. И что у самой левой фигуры выбился из-под парика золотой локон.

Его допрашивали больше часа, нечеловеческими голосами задавая вопросы о битве с Шипом, о сьере де Рохане и архиепископе Лорики. Потом сосредоточились только на архиепископе.

– Вы абсолютно уверены? – спросила женщина, в которой Кронмир угадал герцогиню. – Уверены, что архиепископ мертв?

– Да, – нахмурился Кронмир.

– Почему?

– Я убил его собственными руками.

Тишина оглушала.

– Назовите свою должность, – сказал четвертый голос, до того молчавший.

– Господа, – вздохнул Кронмир. – Я допускаю, что обычай древних времен требует от Семерых сохранять свою личность в тайне. И если я назову ваши имена, это будет грубо и бестактно. Позвольте и мне не разглашать свою должность.

Четверо посовещались.

– Я даже рискну пойти дальше, господа. Полагаю, я знаю источник вашего беспокойства. Кроме внешнего врага у вас появился внутренний. Вы боитесь, что патриарх Рума, который прилагает усилия, чтобы запретить герметические искусства, утверждает, что Диких не существует, и возносит молитвы против Альбы, а также, как я понимаю теперь, угрожает устроить крестовый поход… вы боитесь, что его голосом, голосом церкви, тоже управляет враг.

Если за его сухим признанием в убийстве архиепископа последовала тишина, то теперь и говорить стало не о чем. Четверо сидели неподвижно, напоминая алебастровые фигуры в церкви.