Стоя на балконе, он смотрел на горизонт, на последние изгибы канала, на огромный мост и на море. В порт входила пара боевых галер.

– Изюминка, давай без споров сегодня. И следующие две недели тоже. У меня не осталось… – Он замолчал.

– Денег?

– Ничего. Но денег в особенности. Терпения, сил, присутствия духа, золота, фуража, мечников и лучников. Ничего не хватает. – Он невесело улыбнулся.

– Армия готова выступать. – Изюминка положила руку ему на плечо. – Войско в превосходном настроении.

– Это самое простое. – Габриэль смотрел на море.

– Только ты так говоришь. Иногда мне хочется, чтобы ты перестал воспринимать все так серьезно. Кажется, что великие и сильные мира сего… вроде тебя, твоей матери, Шипа или Эша… вечно думают, что настал конец света, единственный шанс, последняя отчаянная попытка. А теперь послушай шлюху из южного Ливиаполиса. Никогда не бывает слишком поздно. У тебя есть только один день, сегодня, и так всегда. Последний бой никогда не настанет. Это просто еще один чертов бой. Ты привык думать, что проклят Господом. А теперь, кажется, решил, что ты им избран. А может, ты такой же, как все, и этот твой последний шанс только у тебя в голове? – Она посмотрела ему в глаза, чего не случалось уже больше года. – Женись на своей девчонке, она мне нравится. Рожай деток. Пей вино. Хрен с ним, с концом света. Слишком много о нем думают. Драконы и червяки могут пойти к черту. Как бы мы ни старались, какой-нибудь умник вроде твоего Моргана Мортирмира нассыт в трубу страшного суда, и нашим детям придется все начинать сначала.

Она встала на цыпочки и поцеловала его в губы, чего тоже давно не случалось.

– Мне нравится быть рыцарем, но шлюхой я многому научилась.

Она улыбнулась, поправила меч и ушла, оставив его смотреть на море.

Большинство мужчин в таких обстоятельствах выпивали бы с друзьями или обдумывали свадебные обеты, а император с десятком офицеров сидел в кабинете герцога с вениканскими аристократами и банкирами.

Герцог присутствовал, но неофициально. Вероятно, это несколько смягчало ужас банкиров, от которых чужеземный император требовал денег.

– Вы привели меньше трех тысяч человек и хотите пятьсот тысяч дукатов? – спросил один из золотоволосых Корнеров.

– Да, – ответил Габриэль.

– Вы ожидаете, что мы будем финансировать всю войну? – спросила Тереза.

– В этом году – да. Вероятно, и в следующем.

– Это нас уничтожит. Кто вернет нам деньги?

– Альба и империя, со вводом новых налогов, в течение сорока лет. – Габриэль просчитал все с Майклом и мастером Юлием, а потом еще раз, со Сью и Бланш.

– Сорок лет! – покровительственно улыбнулся один из банкиров, Ник-коло-как-его-там. – Я не вижу в этом пользы.

– Иначе вас убьют или захватят в плен, все ваши товары сгниют, а золоту только и останется, что сиять на солнце. – Улыбка Габриэля была не менее снисходительной.

– Мне говорили, что есть способы достигнуть взаимопонимания с этим… врагом, – нахмурился банкир. – Полагаю, время подумать, а не изображать неповиновение… такое давно устарело.

Двое его товарищей закивали, соглашаясь. Тереза махнула рукой, как будто ей стало скучно и она требовала подать вина или кофе.

Двое дюжих солдат схватили банкира под мышки и стащили с кресла. Третий натянул ему мешок на голову.

– Любая договоренность с врагом – предательство. – Голос Терезы заглушил крики. – Совет Семи сказал.

Банкира уволокли. Его крики сменились мольбой, мольба перешла в визг, открылась дверь – та самая дверь, в которую входил Кронмир несколько недель назад. Все слышали, как банкира стаскивают по ступенькам и как его сапоги задевают каждую.

Корнеры переглянулись.

– Никколо Варинер – верный друг, – сказал один.

– Нет, – ответила Тереза. – Он презренный предатель. Продолжайте, прошу.

Император поднял руки.

– Вероятно, у нас нет выбора, кроме как ссудить вам деньги, – сказал Корнер Примо.

– Нет, – хмуро подтвердил император.

Спустя семь часов и очень много ударов колокола император в красном атласе, вышитом золотом, и будущая императрица в бело-зеленом прошли меж выстроившихся рядами наемников, между схолариями, под саблями вардариотов и, наконец, под вытянутыми вверх топорами нордиканцев. Вениканцы кричали до хрипоты, и солдаты кричали тоже, и под великолепной вуалью, вышитой Дубовой Скамьей, Бланш Голд немного поплакала, хотя не могла бы сказать почему.

Или могла бы. Может быть, она плакала о прошлом и о будущем. О том, что уже потеряла, и о том, что предстояло потерять. А может, и о том, что она приобрела.

Но она ни разу не сбилась с шага. Плечи она держала прямо, а голову высоко. Она поклонилась святым, присела перед патриархом, сделала реверанс мужу и опустилась на колени, чтобы принять корону.

Ничто из этого не тронуло ее по-настоящему. Все как будто оставалось на расстоянии, пока человек в красном, надевший теперь алый плащ, подбитый горностаевым мехом, который ужасно шуршал по дублету, не наклонился к ней.