Кроме короля, Эйсгейр помнил и членов Старшего совета. Может, тоже не так хорошо, как хотелось бы, но он знал, что всего их четверо с бесхитростно простыми титулами — Первый советник, Второй, Третий... Они считались равными, а порядок счёта — всего лишь древняя традиция. Так объяснял Тирдалл.

Почему же Миррин сказал «два голоса против одного», если в Старшем совете — четверо? Куда делся один из них? И который?

Рыцарь напряжённо думал. Миррин свои слова не объяснит, на это даже надеяться не стоило. Он и так сказал много. Например, упомянув Эмиэля, назвал его и Первым советником, и по имени. Зачем, если Эйсгейру и так известно, что Эмиэль занял место своего отца в Старшем совете? Миррин хотел подчеркнуть, что Первый никуда не делся?

Рыцарю вспомнился Эмиэль. Высокий, ещё выше Миррина, он был таким же черноволосым, но зеленоглазым. Эмиэль много смеялся и шутил, чем, наверное, привёл бы в полнейшее недоумение маститых учёных из людей — разве такой легкомысленный весельчак может быть светилом науки? А Эмиэля считали именно таким, и в придачу малость нахальным.

Эта репутация ещё больше утвердилась, когда около ста тридцати лет назад Эмиэль, решив отмежеваться от семьи, выбрал для своего нового дома острова около побережья Светлого Леса. Вне Леса! Притом, что никто из эльфов не может жить далеко от силы короля слишком долго. Планы Эмиэля вызвали множество обсуждений и слухов, но он не обращал на это ни капельки внимания. Скорее, даже радовался этому. Удалось ли ему осуществить задуманное?

А ещё Эмиэль, как самый младший сын своего отца, не должен был стать Первым советником. Но стал. Значит, не только его отца больше нет в живых, но и его братьев...

Мысли и воспоминания сцепились между собой как кусочки мозаики. Многого в ней ещё не хватало, но некоторые выводы Эйсгейр уже мог сделать. И от этих выводов он сам расхотел есть великолепное жаркое.

— Миррин, лишь один вопрос, — попросил рыцарь, и посол медленно кивнул.

— Это связано с событиями столетней давности?

— Сто пятилетней давности.

Эйсгейр, прекрасно зная друга, счёл это утвердительным ответом.

— Я просто подумаю вслух, — произнёс рыцарь, глядя в глаза Миррину, и тот снова отложил вилку. — Сто пять лет назад случилось что-то, из-за чего ваш король обезумел, погибли твой отец, Первый советник и все наследники короля. В Старшем совете осталось только трое советников.

Миррин ничего не ответил, лишь прищурил глаза.

— По какой-то причине вы не имеете доступа к Милихэну, но можете за ним следить. Частично.

— Интересные мысли, — пробормотал посол, вновь принимаясь за ужин.

«Больше от него ничего не добиться, — со вздохом подумал Эйсгейр и тоже продолжил есть. — Как узнать, какого советника не хватает? И ведь у любого из них должны быть наследники... Неужели какой-то из Старших домов полностью погиб?»

От этой мысли Эйсгейру сделалось не по себе, хоть он и не был сыном Леса. Это как если бы разом погибли и он сам, и все его потомки.

«Ладно, значит, Милихэн безумен и его пытаются убить, — сам для себя подытожил рыцарь. — Пока это главное».

— Нет, ну что за ноги... — донеслось от дверей коридора.

Меня вели обратно в камеру. Спина болела. Сегодня в неё втыкали иглы. Одну прямо в позвоночник. Обезболить не сочли нужным, хотя это можно было сделать.

— Породистая же, — отозвался кто-то, и послышались смешки.

— И норовистая. Такой сунешь, она отгрызёт!

— Так а ты суй куда положено.

Снова смех. Предки... Щёки запылали, по телу прошла дрожь.

— Вы бы потише, а то леди смущается, — крикнул мой провожатый.

Сколько же яда в голосе. Весело тебе, да?

— А разве не про неё говорили, будто таскалась с мелкотравчатыми? Уж привыкла поди к тому, что суют и куда.

Мой тюремщик, посмеиваясь, втолкнул меня внутрь. Не успела я шмыгнуть к доскам, теперь заменявшим мне кровать, как он схватил меня за плечо и развернул к себе.

— Не так быстро, мышка. Я ещё не проверил, не припрятала ли ты чего.

Глаза его довольно щурились, пока он облапывал грудь. Один из стражей у дверей заглянул внутрь.

— Ты, по-моему, не там проверяешь, — хохотнул он. — Да и сверху довольно-таки плоско.

— Эй, не задерживайся в камере, — раздался ровный голос от дверей коридора. — Не положено.

Этот стражник единственный не отпускал пошлостей при виде голой женщины. По крайней мере, сегодня. Позавчера, впервые увидев меня без одежды, они все улюлюкали. Но, может, среди них его не было?

— Да разве узнают?

— Узнают, когда она тебе нос откусит или в глаз пальцем ткнёт. А он тогда ещё сверху добавит.