Когда отец Джека впервые услышал о том, что Джек и Хавьер поменялись нитями, он, конечно, испытал облегчение и благодарность за то, что его ребенка ждет долгая жизнь. Но в то же время пришел в ужас от поступка мальчиков. Он часами ругал Джека, потрясенный тем, что сын поставил под угрозу наследие Хантеров и пошел на такой обман. Это продолжалось до тех пор, пока Джек не напомнил отцу о рассказах дедушки Кэла о службе в армии. Дед всегда восхищался солдатским братством, верностью товарищей. Джек сообщил отцу, что Хавьер мечтал поменяться с ним местами и они так и сделали. Его отец никогда не узнает правды.

Джек знал, что отца до сих пор мучат кошмары о том, что его обман будет разоблачен и поставит под угрозу репутацию всей семьи.

— Только три человека в мире знают об этом, — снова и снова заверял его Джек. — Только я, ты и Хави. Вот и все. И никто из нас не расскажет.

Однако свет софитов все ярче освещал Кэтрин и Энтони, и отцу Джека было трудно не испытывать беспокойства. Он с ужасом ожидал того дня, когда в недалеком будущем правда неизбежно выплывет наружу.

Джек наконец-то понял, почему его воспитывали таким одиноким. Его научили заботиться о себе в надежде, что, когда придет время, Джек справится с любыми трудностями.

Сегодня Джеку оставалось только стоять в углу сцены и изображать поддержку членов семьи. Однако у него был другой план.

Джек знал: что бы он ни сделал сейчас, это не отменит его эгоистичных мотивов, побудивших его пойти на обман в июне; какие бы слова он ни произнес сегодня вечером, это не изменит его многомесячного молчания. Но, возможно, этого все же будет достаточно, чтобы выполнить обещание, данное Хавьеру.

Высокий охранник в солнцезащитных очках заглянул в комнату.

— Мистер Хантер, Джек, ваш выход.

Отец Джека встал с кресла.

— Как мой костюм? — спросил он Джека. — Не помялся?

— Нет, сэр, — сказал Джек, и удовольствие, с которым он отвечал на просьбы отца, даже такие незначительные, едва не заставило Джека отказаться от своего плана, тем более он знал, что вина отчасти ляжет и на его отца. Но он зашел слишком далеко, чтобы отступать.

В лифте Джек думал о демонстрантах у отеля, которые до сих пор скандировали свои лозунги. Он думал о митинге в августе, где человек по имени Хэнк расстался с жизнью во время протеста. И он думал о неизбежной смерти Хавьера, солдата, которым он всегда хотел быть, а ему чуть было не сломали судьбу. Когда-нибудь об этом тоже будут говорить протестующие.

У Джека была длинная нить, гораздо длиннее, чем у Хэнка или Хавьера. Самое меньшее, что он мог сделать, — это присоединиться к ним сейчас. Увидеть несправедливость и не отворачиваться. Как сказала ему та женщина, Леа. Он был так поглощен своим противостоянием с Хави, что больше ничего не видел. Но эта битва была не просто между Энтони и Джеком, Хавьером, или Хэнком, или человеком с планшетом и парнями в Нью-Йорке. Это было важнее, чем все они, вместе взятые.

Джек с отцом вышли из лифта, чтобы присоединиться к ожидающему их распорядителю сцены. Джек сунул пальцы в карман и осторожно вытащил маленькую золотую булавку с двумя переплетенными нитями. Он вертел ее в потной ладони, следуя за распорядителем по коридору, и наконец прижал к лацкану, когда его ослепили огни сцены.

Энтони готовился через несколько минут начинать приветственную речь, когда произошло нечто неожиданное.

Джек стремительно шагнул вперед, выхватил микрофон из рук дяди, шокируя всех на сцене и в зале и даже немного удивляясь самому себе. Как только микрофон оказался в его руках, все на мгновение замерло, застыло на две секунды — весь зал ждал продолжения.

Энтони, казалось, тоже ждал. И он, и Кэтрин, и отец Джека замерли в замешательстве, не зная, как реагировать. И пока все пытались осмыслить разворачивающееся перед ними действие, Джек заговорил.

— Я племянник Энтони, — сказал он. — Солдат с короткой нитью, о котором он вам рассказывал.

Фразы одна за другой вылетали у Джека изо рта, поскольку он пытался сказать как можно больше, прежде чем кто-то неизбежно заставит его замолчать. Энтони и Кэтрин все еще смотрели на него, потеряв дар речи. Возможно, они надеялись избежать унизительной сцены, позволив ему высказываться хотя бы минуту, притворившись, что это не спонтанный переворот.

— Но правда в том, что моему дяде на самом деле наплевать на меня и на всех коротконитных! — заявил Джек. — И нам пора набраться храбрости, чтобы противостоять ему! Никто не отличается от других из-за своей нити. Ничья жизнь не имеет меньшего значения. Мы все люди, не так ли? — Джек практически умолял толпу прислушаться. — Энтони Роллинз заботится только о победе! Не позволяйте ему вас запугивать! Не позволяйте ему развращать…

И тут Джека отбросили от микрофонной стойки, его руки чудом не вывалились из суставов, когда телохранитель утащил его со сцены, а над аудиторией повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь скрипом лакированных туфель Джека, волочащихся по полированному полу.

Двадцать минут спустя Джек сидел на стуле за кулисами под охраной двух членов команды безопасности Энтони, как наказанный ребенок.

На мониторе под потолком Джек видел, как Энтони извинился за прерванное выступление, закончил свою речь и ушел со сцены вместе с женой, сказав зрителям «спасибо».