Гидра непосредственного участия не принимала, зная колкость своего языка. Однако Аврора уговорила Лаванду отправиться на отдых на остров Тис, и уже этот запрос диатрисса охотно решила профинансировать.

— Бедная Лаванда, — качала головой Аврора. К вечеру они гуляли с Гидрой по центру Мелиноя, болтая обо всём. — Она была такой красавицей, а теперь… если Великая Мать будет милосердна, отрастут хотя бы её чудесные волосы, и она сможет прикрывать ими часть лица…

Гидра рассеянно кивала. Они проходили по набережной Тиванды; она вспомнила своё плаванье на плоту и вдруг решила обратиться к фрейлине:

— Слушай. Прости за такой вопрос…

— Не извиняйся, для тебя — что угодно, — тепло улыбнулась Аврора в ответ.

— В общем, много ли ты знала о своей матери, Сагарии? — Гидра остановилась подле одного из фонтанов в виде тигра и оперлась о его край, наслаждаясь тем, как мелкие брызги окутывают её руки. Секмен, пятый лунар лета, выдался довольно жарким.

— Не думаю, что больше других. А что тебя волнует?

— Раз есть легенда о том, что она отказала Мелиною, то есть и основание полагать, что она бывала на побережье, верно?

Аврора была девушкой стеснительной, но, когда дело доходило до чего-то серьёзного, её тёмные глаза приобретали, как у филина, блеск мудрости и спокойствия.

— Да, если я верно знаю, у неё был сложный момент в жизни, когда… — она вздохнула, решаясь сказать нечто, по её мнению, пошлое. — …когда она была в ожидании меня, но…

Гидра терпеливо ждала.

— Но… — Аврора собралась и произнесла твёрдо. — Но не знала, кто отец.

Диатрисса едва не фыркнула. «Подумаешь, пошлость! Мужчины зачастую не знают, сколько у них детей, и ничего».

— И что она сделала?

— Здесь, на побережье, жили разные, как бы это сказать… невоцерквлённые, колдуны. Один из них — никто не помнит его имени, но он был окружён аурой таинственности… словом, тот, кого и называют Мелиноем во всех этих байках. Говорят, он взял из рук Сагарии два украшения. Одно было подарено одним «отцом», другое — марлордом Вазантом. И, выбрав одно, дал ей. Так она поняла, кто родитель, и это украшение оставила мне.

— А что за украшение?

— Я не ношу его, оно кажется слишком личным. Оно похоже на павлина Мадреяров. Покажу как-нибудь, когда найду у себя, только напомни.

Гидра кивнула.

— Говорят, жена марлорда Вазанта, марледи Азалия Мадреяр-Д’Алонсо, потом приезжала на побережье тоже, — продолжила Аврора. — Она ненавидела мою мать… справедливо, разумеется… и она попросила колдунов… ну, ты понимаешь, как бывает в таких историях.

— Убить Сагарию? — предположила Гидра.

— Это злые языки, — пожала плечами Аврора. — Я видела марледи Азалию. Она решительный, но всё-таки не жестокий человек, и…

«Ты обо всех лучшего мнения, чем следовало бы».

— Ой, смотри, геммовастики! — вдруг воскликнула Аврора и указала на нижний ярус фонтана.

Там, в воде, плавали редкие существа с мелководья Тиванды — головастики, будто сделанные из драгоценных камней. Они сияли и переливались на солнце, превращая мрамор фонтана в цветное витражное стекло, и, лениво тыкаясь друг в друга, шуршали по дну в поисках песка, которым питались.

— Какая красота, — Гидра восхищённо смотрела на разноцветные солнечные зайчики. — У нас такое на Аратинге не водится.

— А здесь, как видишь, встречается! Ну что за прелесть! — любовалась Аврора, совсем позабыв о недавнем разговоре.

Удостоверившись, что геммовастики частенько бывают и в других фонтанах города, Гидра велела изловить нескольких и доставить в Лорнас в аквариуме. Ей хотелось чем-нибудь порадовать Энгеля.

Тот вечером явился с такой же мыслью, поэтому принёс диатриссе пахлавы — экзотического лакомства с острова Тис. Геммовастиков же предложил поселить в замковом фонтане, чтобы они озаряли весь подъездной двор цветными бликами. И теперь всякий видел, что между диатрином и диатриссой воцарились тёплые, нежные чувства, которые читались в их малейших взглядах друг на друга.

Им не хватало времени, чтобы успевать поговорить обо всём — но они понимали друг друга и без слов. Начиная с этой ночи, Гидра ночевала в спальне у Энгеля, но тому пришлось переделать комнату под требования диатриссы. Та добивалась лишь одного: чтобы помещение больше не вызывало у неё прежних эмоций. Поэтому чёрную мебель из палисандра Энгель заменил на другую, из белого дуба, вместе с панелями на стенях — а зелёный цсолтигский шёлк своей постели был вынужден обменять на одеяла с котятами.