Деликатным движением Энгель стянул верхнюю часть её сари, и в полумраке обнажение не доставило особого смущения. Тем более, продолжая раздевать диатриссу, белоснежный рыцарь не оставлял её без ласк, и, отрываясь от её лица поцелуями, держал на её щеке руку, чтобы большим пальцем ловить дрожание ресниц.

«Я словно тону, и лишь его неотступное внимание держит меня на плаву».

На пару минут он замешкался, и Гидра сама потянулась повыше, чтобы узнать, почему он медлит. Она коснулась его плеч в полумраке, и под её руками оказался не расшитый сюртук и не рубашка, а покрытая шрамами горячая кожа; тогда она поняла. И тут же ощутила прилив крови к щекам.

Теперь они были оба совершенно обнажены. Короткий обмен поцелуями — и их тела встретились, заставив Гидру содрогнуться и взволнованно стиснуть его плечи. Но знакомый шёпот согрел её ухо:

— Тихо, тихо… — и она выдохнула, принимая его в себе. Удовольствие от супружеского единения было сильно, но граничило с болью, и оттого его острота казалась смесью наслаждения и муки. Но одно было точно: от этого в голове не осталось никаких мыслей.

Заслышав её натужный вздох, Энгель скрестил пальцы под её затылком и большими пальцами погладил по щекам.

— Больно? — шепнул он. Его лицо было близко, но не вплотную, и Гидра видела напряжённый блеск его белых глаз в темноте.

— Н-немного, — выдохнула она, однако сразу же, расчувствовавшись от его заботы, подалась ему навстречу и бёдрами, и головой, и поцеловала его первой.

Но всё же Энгель прервал поцелуй и потёрся носом о её нос:

— Это должно пройти, — и добавил полушёпотом, — наверное.

— Ничего, — заулыбалась Гидра и снова прижалась лбом к его лбу.

— Нет, если будет неприятно, скажи мне. Не всё сразу.

— Нет, всё! — и она сжала его бёдра своими.

«Это не боль, лишь что-то саднящее; оно добавляет остроты, отчего я чувствую тебя ещё лучше».

Прижавшись губами к её лбу, Энгель подался бёдрами вперёд, и она невольно подхватила его импульс. Волна удовольствия заглушила неприятные ощущения. Они стали двигаться вместе, сперва вдумчиво, изучая друг друга, но затем — всё более пылко и быстро. Смущение уступило место восторгу. Гидра только одного стеснялась — своих собственных громких вздохов — да и то лишь до тех пор, пока Энгель не поймал диатриссу на том, что она закусывает свои пальцы, и не отстранил её руку, чтобы слушать её голос.

Его дыхание становилось сбивчивым, но он всё равно шептал ей на ухо:

— Луна моя, прелесть моя, — и оттого её бросало в жар, и всё в ней сжималось ответной нежностью. Она могла лишь неразборчиво мурлыкать. Разум наполнился счастьем, мышцы свело удовольствием, и она в конце концов поняла, что не в силах даже пошевелиться в руках диатрина. К тому моменту, как он сам дрогнул и замер, прижимая её к своей горячей груди, она была совершенно обессилена от наслаждения.

Ей хотелось лишь одного: чтобы он остался здесь, с ней, под покровом алькова и темноты. Поэтому она цеплялась за его плечи даже тогда, когда он приподнялся, чтобы просто перевести дух.

— Ты, наверное, не поместишься тут? — прошептала она обеспокоенно.

Энгель окинул глазами её перину. Отчего-то сейчас, увидев его отдельно от себя, Гидра пришла в ещё больший восторг от того, что это её муж.

— Думаю, что по диагонали влезу, — усмехнулся диатрин и приподнял её, чтобы самому обустроить их пару на скромном ложе. Диатрисса была безмерно благодарна тому, что он не пожаловался на неудобство и просто молча прижал её к себе, вновь коснувшись губами её лба.

«Какое-то наваждение», — думалось Гидре. — «Не могу поверить, что это всё по-настоящему».

— Спи, — шепнул Энгель ей в волосы. — Всё будет хорошо.

— Хорошо, — повторила она согласно, впервые не желая спорить.

— Моя Шаа, — добавил он и с умилённой улыбкой уткнулся лицом ей в макушку.

По телу пробежала дрожь, но Гидра была слишком обессилена и слишком счастлива.

«Ещё не хватало шарахаться от таких-то нежностей! Мелиной не посмеет отнимать у меня подобную радость».

Ей показалось, что Энгель усмехнулся в ответ её мыслям — либо разговаривал со своими.

«Нам обоим есть, за что переживать, но не сегодня», — наконец подвела черту Гидра и безмятежно закрыла глаза.

И это был самый спокойный сон в её жизни.

Она проснулась, словно в своей самой сокровенной мечте, столь тайной, что сама о ней не знала; диатрин гладил её по голове, а, когда её ресницы дрогнули, прижался губами к её лбу. Это было пробуждение не такое, к которому она привыкла. Не резкое, как удар шпорами по бокам, а словно первый шаг в медленный бальный танец.

Она открыла глаза и тут же раскраснелась. Улыбка диатрина и его согнутая в три погибели поза заставили её смутиться. Но она тут же оттаяла, когда он обнял её вместе с одеялом, в которое она была закутана.