– Ну, в общем, не шутил, но идея и правда так себе. Да и нога у меня болит из-за дождя.

– Давай я намажу тебе той мазью и замотаю, Чери.
– забеспокоилась Иллира.
– Доедай и пойдём наверх. Вряд ли днём будет много народа. Меня клонит в сон из-за этой погоды и болит спина. Вот же мы с тобой ввязались на старости лет в такое, да?

– Да уж. Только не называй себя старой. Ты совсем ещё юная, Илли. Это я староват для тебя.

– Я пойду подремлю. Сил совсем нет. Что же дальше будет, интересно? С Верделлом я что-то не помню такого.

– Тебе было восемнадцать, Илли. Конечно, ты не помнишь. Иди, отдохни. Я тоже приду. Парни вроде справляются.

Иллира убрала тарелку в лохань с мыльной водой, закуталась в плащ, вышла и поднялась, охая, по лестнице наверх. Черилл сидел, попивая тёплый ачте с молоком и сиропом, и смотрел на Кимата.

Аяна вытерла сыну щёки и отобрала, наконец, ложку.

– Всё, иди, играй, - сказала она, вручая ему такую же, но чистую.
– Только не ковыряй ничего из кадушек и ящиков, понял?

Он погрозил ей пальцем, улыбнулся и ушёл в угол кухни, где лежал деревянный шарик.

Аяна встала и помыла посуду в лохани, оборачиваясь временами на сына.

– Я скажу, если он опять туда полезет, - сказал Черилл.

– Да. Только Иллире не говори, что он по столу ходил.

– Не буду. Не хочу её волновать.

Аяна закончила с мытьём посуды и села за стол рядом с ним, глядя, как Кимат играет с задвижкой на двери шкафчика.

– Верделлу будет восемнадцать через полторы недели. Он опять встретит свой праздник рождения не дома.

– Да. Иллира тоскует по нему. Я каждый день корю себя за то, что в такой неудачный момент потратил всё на вторую лавку, да ещё и взял ссуду.

– Черилл, ты не мог знать. Никто не мог знать. Всё получилось так внезапно.

– Жизнь – череда внезапностей, Аяна. Всё меняется слишком быстро. В молодости ты пытаешься успеть за всем, но чем старше становишься, тем сильнее становится и желание сесть на берегу и просто смотреть, что проносит мимо тебя течение реки.

– Но ты купил вторую лавку. Это не похоже на сидение на берегу реки.

– Да. Я решил обезопасить Иллиру и ребёнка. У неё будет доход. Я написал на неё доверенное завещание и заверил в ратуше, всё уточнив у правоведа. Если со мной что-то случится, она сможет продолжить вести дело от моего имени, не участвуя в этих подозрительных и непонятных сделках с подставными мужьями и братьями. Знаешь, говорят, там много лазеек в законе, но это такое тёмное дело... Разобраться - всей жизни не хватит. Да нам это и не было нужно, я заплатил формальный выкуп отцу за Илли, и мы сразу поженились. Жизнь проходит быстро, и не хочется терять ни минуты. Ну, я пошёл.

– Я помою за тобой.

– Спасибо.

Аяна вымыла его кружку, думая о Верделле и Лойке. Как бы они ни пыталась откладывать эти мысли, они всё равно постоянно настигали её, и так же, как в Орте, в той хорошей комнате под замком у господина Тави, у неё начинало жечь в груди и леденели губы.

– Кимо!
– Она подхватила его на руки и поцеловала.
– Пойдём-ка с тобой поиграем в комнате!

Она вытряхнула капли из чашки, поставила её кверху дном на большую полку с посудой, поверх полотенца, и, покачивая Кимата на бедре, ушла в свою комнату.

Дождь косо стегал стену, шурша струями по штукатурке, и порывы ветра взмётывали густые перистые листья папоротников, мокрые, склонённые на фоне серого неба. Кимат забрался на свою кроватку у двери и глядел, как крупные капли воды падают на стекло и стекают на откос.

Аяна села на кровать. Дождь заставлял болеть не только сломанную много лет назад ногу Черилла, он каким-то образом начинал беспокоить и все её шрамы, не видимые глазу, и смывал, потоками сносил всё, чем она пыталась прикрыть саднящие отметины на своей памяти.

Кимат слез с кроватки и пытался вытащить из-под неё какую-то игрушку.

– Мама, ашатка.

Аяна замерла.

– Что, Кимо? Что ты сказал?

– Мама, ашатка, - сказал он, пятясь на четвереньках из-под кровати с бархатной лошадкой в руках.

Она схватила его и стиснула так, что он пискнул.

– Почему же ты молчишь?
– чуть не плакала она.
– Я же знала, что ты умеешь говорить. А ну-ка, скажи ещё - «Лошадка»!

– Ашатка. Го го.

Она кружила его по комнате, целуя, пока у неё не закружилась голова.