— Здравствуйте, Дмитрий Иванович, — сказала императрица.

Кабинет-секретарь низко поклонился.

— Ах, сударыня, вы не представляете себе, что за блестящая идея! Что за потеха! — Не унимался государь. — Бьюсь об заклад, нам удалось удивить весь город…

«Всю Европу», — усмехнулась про себя Като.

— Признайтесь, вы этого не ожидали!

— Никто не ожидал, — осторожно молвила императрица. — Когда же вы успели составить столь важный документ? О котором еще вчера ничего не было слышно, — с сомнением осведомилась она.

— Ночью, — весело отвечал Петр Федорович. Он был бодр, чрезвычайно доволен и вовсе не походил на человека, тяжело трудившегося до рассвета.

Екатерина подняла испытующий взгляд на Волкова, вспомнив, как сегодня утром тот с великими предосторожностями выводил от государя очаровательную графиню Куракину. Только что проснувшаяся Като раззевалась у окна. Дверь на улицу распахнулась и из их покоев кабинет-секретарь мужа проводил какую-то даму, с ног до головы закутанную в холодный плащ. Волков испуганно озирался вокруг и сильно спешил. Като особенно удивило то, что свои башмаки чиновник держал в руках и ступал по снегу в чулках. Подъехал наглухо закрытый возок, Волков стал настойчиво и даже грубо подталкивать туда даму. Оскорбленная Куракина резко вывернула руку и откинула капюшон. Графиня медленно, с сознанием вдруг обретенной значительности села в карету. Она спиной чувствовала, что в окна дворца на нее смотрят, дивятся, завидуют.

— Пошел! Пошел! — Торопливо замахал рукой Волков.

Возок рванулся с места, но настырная Куракина точно прилипла к окну, показывая всем, кто желал видеть, что сегодня она, а не прежняя любовница, у государя в чести. И несколько человек, отскочив к стене, быстро закланялись ей.

«Эва как!» Екатерина вспомнила голую на ветру шею и укус мороза в круглое розовое плечо под чуть отогнутым жарким лисьим мехом. Припорошенные снегом живые цветы персика чуть дрожали в растрепанных волосах.

«Глупая, она и не знает, что и Петр, и его кабинет-секретарь смертельно боятся Воронцовой». Като поморщилась от удовольствия, представив, как вспыхнет толстое гневное лицо Лизки при известии о неверности ее сердечного друга. А ведь донесут… обязательно донесут… Эй, Екатерина Ивановна!

Сейчас Волков смотрел воспаленными, усталыми глазами в пол и мял бумагу пальцами.

«Не надо меня надувать, Ваше Величество, — усмехнулась императрица. — Вот, кто сочинил вам эту блистательную белиберду! Если у ваших слуг есть мозги, это еще не означает, что они есть у вас. — Она перевела испытующий взгляд на Волкова. — Хите-ер. Государю потрафил. Небось, вчера Лизавете сказал, что с императором всю ночь над указом трудиться будут. И такую бомбу под государеву же власть подложил… — Екатерина буквально испепелила кабинет-секретаря взглядом. — Впрочем, эта бомба в мой огород кинута».

— Я полагаю, что Манифест прославит имя Вашего Величества в веках, — сказала она.

Петр не уловил издевки.

— Идемте, пора показаться нашему благодарному стаду, — он протянул ей руку.

Екатерина с ужасом представила, что ей придется вновь окунуться в возбужденный, радостный шум, но последовала за мужем, всем своим видом демонстрируя полное удовольствие. Они втроем покинули душную диванную и уже в следующей комнате столкнулись с оживленной толпой.

До своих покоев Екатерина добиралась, как побитая собака. Ни один день с самой смерти государыни не давался ей так тяжело, как сегодняшний. Она мечтала рухнуть на кровать и забыться.

В темной, без свечей, спальне сидел Орлов. Като не ждала его сегодня.

— Чай в полках радуются? Празднуют государев указ? — Устало спросила она. — А ты ушел? Голуба моя, один ты мне — утешение.

— Чего радоваться-то? — Искренне удивился Гришан. — Эта грамотка не про нас писана. Большим господам, может, и привалило счастья: хочешь по коллегиям трись, а не хочешь, поезжай домой, залезай на печь и хлебай киселя. А кому некуда ехать? Или такая деревня, что с нее не разживешься? Мы тут лямку тянем не за государево спасибо, кормиться как-то надо.

Екатерина с изумлением смотрела на любовника. Оказывается, даже этот очень смышленый и толковый человек слабо соображает, что ему подарили. И не только он. Гвардейцы угрюмо латали изношенные камзолы, проклиная тех, кто и так жил богато, а с сегодняшним указом и вовсе заживет.

— Гриша, но ведь воля… — Тихо начала Като.

— На что мне эта воля? С кашей ее есть? — Рассердился Орлов. — Все равно не служить не могу — сдохну. Нас пять хозяев на две деревни. — Он окинул Екатерину злым взглядом. — То-то я и смотрю у тебя сегодня рожа похоронная. Испугалась, что все сейчас ироду твоему поползут руки целовать? Лучше б денег дал…

— Подожди, — вспомнила Екатерина. Она вышла в другую комнату. Там щелкнула дверца хитро открывавшегося секретера. Через несколько минут женщина вернулась, неся очередной кожаный мешок, и с натугой поставила его на стол.

— Вот это ты молодец, — кивнул Орлов. — Вот это утешение служивых. Плюнь, не тужи, — он обнял ее сзади. — Что им тот указ? На него хлеба не купишь. Им твое материнское благословение, — Гришан похлопал рукой по мешку, — дороже всех указов вместе взятых.

«Что за народ! — подумала Екатерина. — Продажность невероятная. Им волю дают, а они все одно: жрать хотим!»